«У детей нет детства»: видеодневники из прошлого
В рамках второго фестиваля Dear HDD, приглашенная кураторка Гера Жирнова расширяет разговор о видеодневнике. В центре ее внимания оказались многочисленные «детские видео», в которых исследовательница попыталась найти свидетельство собственно детского.
«Пилигрим» публикует кураторский текст, показывающий, как присутствие камеры и практика съемки обнажает парадоксальность детства – его формируемый извне образ и неуловимую внутреннюю «странность».
Вокруг меня в последнее время очень много говорят о детстве.
Чаще всего оно связывается с ностальгией – о нем вспоминают, как о чем-то трепетном, беспечном, безвозвратно утраченном, иногда утопическом и (больше) недостижимом. Этот нежный и элегический образ детства всегда казался мне чарующим и привлекательным, но абсолютно не вязался с тем, как детское воспринималось мной лично. Для меня в детстве много странного, смешного, некомфортного, непознаваемого – с элементами как прекрасного, так и жуткого. Притом мне не кажется, что все это негативные характеристики – скорее через них проще нащупать ту «самость» детства, которая находится за пределами взрослой рефлексии. Мне сложно отделаться от мысли, что в разговорах о детстве в терминах утопического и ностальгического на деле очень мало самих детей и детской культуры. Это воспоминания взрослых о собственном детстве, из которых как будто стираются все неудобные, нелепые и просто кринжовые подробности.
Когда я решила, что хочу собирать для фестиваля программу о детстве, изначальным порывом было брать только работы, смонтированные из снятого самими детьми и подростками. Мне очень хотелось найти детский взгляд, который, будь он опосредован взрослой логикой (дневники нам все же присылали взрослые люди, которые монтировали свои случайно найденные или бережно сохраненные записи), все-таки остается внутри кадров. Но в процессе отбора я поняла, что интереснее представить разные подходы к детству: ностальгические работы часто оказывались не менее интересными, чем снятые самими детьми, а в видео, записанных родителями и другими старшими родственниками, нередко обнаруживались удивительные артефакты детства. В итоге в рамках программы получились три небольших раздела, каждый из которых рассматривает ту или иную оптику, позволяющую иначе смотреть на детство.
«У детей нет детства»
«У детей нет детства» – так начинается текст историка педагогики и образования Виталия Безрогова в выпуске «Антропологического форума» о детской субъектности в исследованиях [1]. Детство само по себе осмысляется человеком скорее постфактум. В моменте ребенок просто существует и не мыслит это существование как некое отдельное состояние. Как минимум потому, что его не с чем в рамках собственного опыта сравнить. Потому нет ничего удивительно, что детство становится понятием из дискурса ностальгического и безвозвратно утерянного: когда у человека появляется доступ к этому периоду, самого детства уже нет, и подсоединиться к нему, кажется, уже невозможно. Детство как состояние подменяется его образом или метафорой – красивым воздушным замком, который в общем-то не должен соприкасаться с реальностью. Более того, кажется, что соприкосновение с реальностью может стать для него опасным – воздушные замки легко рушатся, столкнувшись с землей.
Подобный взгляд на детство как пространство утопического и недостижимого весьма распространен в философской традиции. Эрнст Блох, для которого утопия была одним из центральных концептов, например, писал о ностальгии по «родине» – еще доступной в детстве, но утрачиваемой в процессе взросления [2]. Подобные примеры использования категории «утраченного детства» для социальной критики общества можно найти у Адорно, Хоркхаймера, Беньямина [3] и других мыслителей. Опосредование фигуры ребенка через взрослый взгляд и наделение его (или скорее себя, некогда бывшего ребенком) иными функциями в рамках нового проекта – естественное следствие невозможности соприкоснуться с реальным детством. Но, как пишет исследовательница Ирина Дуденкова, «этим можно было бы удовлетвориться, если бы, кроме собственного детства, у нас не было опыта встречи с детьми, в том числе с собственными» [4].
В работах, которые я отобрала, чтобы продемонстрировать подобный взгляд, очень много поэтического. В них наиболее явно ощущается автор как человек, который пропустил дневниковый материал через личную оптику (в том числе художественную). Эти дневники больше остальных похожи на оформленное высказывание и обладают специфической цельностью, граничащей с герметичностью и непроницаемостью для зрителя.
«Нормальный» ребенок
Видеодневники, целиком смонтированные из записей, снятых родителями или другими старшими родственниками, кажется, наиболее комфортны для восприятия: они гораздо менее замкнуты, чем видео, пропущенные через авторскую линзу ностальгии, и не претендуют на трансгрессивность, в отличие от снятых самими детьми или подростками. В таких дневниках ребенок чаще всего предстает нормализованным/нормализуемым субъектом – объектом воспитания. Даже если никакого воспитания в кадре не происходит, само наличие фигуры взрослого задает некоторый тон поведению ребенка. Как, впрочем, и наличие камеры. И кажется, что наличие нормализующего старшего и, наоборот, освобождающего медиума, часто на подобных видео входят в определенный парадокс.
На камеру дети начинают показно кривляться, вести себя более громко, совершать дурацкие действия – например, драться друг с другом или со старшими родственниками. И здесь все будет зависеть от того, чье присутствие и чей авторитет победит. Если за камерой находятся родители или старшие братья и сестры, а съемка происходит в домашней атмосфере, то раскрепощающий потенциал камеры вероятнее всего окажется сильнее – как в случае с дневником Насти Чиркашенко «о и д» (2026). Но если атмосфера более формальная, а за камерой стоят не родственники, а например, учитель, то результат скорее всего будет совсем другим: так, на опен-колл прислали видеодневник, собранный из записей воспитательницы детского сада, которые она снимала для родителей, – и в нем пара камеры и воспитательницы заставляет детей смущаться, не позволяя вести себя более раскрепощенно.
Взрослому человеку с камерой даже при большом желании оказывается очень сложно запечатлеть детей и детство в том состоянии, в котором они существуют вне его взгляда, – его присутствие так или иначе влияет на поведение ребенка. Как, впрочем, на любого субъекта влияет наличие наблюдателя. Но «взрослый» исследователь может «затеряться» среди взрослых, за которыми он наблюдает, то, как замечают Елена и Александр Лярские в том же номере «Антропологического форума», «взрослому в детской среде не подо что мимикрировать» [5]. Когда я только начинала придумывать программу, на одной из встреч с другими кураторами фестиваля сказала, что «дети – это группа, которую очень легко идентифицировать в кадре», имея в виду «определить визуально». Но вообще-то взрослые – тоже группа, которую визуально определить несложно. Особенно если определяющий – ребенок.
Изначально мне казалось, что целью программы должно стать обозначение того самого «детского взгляда» и «детской культуры», рассмотренной через него. Но в процессе отбора я поняла: скорее хочется сделать так, чтобы взрослый взгляд перестал считываться как дефолтный, обозначить его ограниченность в вопросах описания и запечатления детства. Притом что взрослые образы детства и детей – кажется, единственные, которые у нас есть. В случае со взрослым взглядом на себя-ребенка этот образ ностальгический и хрупкий. В случае со взглядом на ребенка-вне-себя (родственного смотрящему или нет) он превращается во взгляд воспитателя, который призван привести его в какое-то более соответствующее этому миру – и взрослому взгляду – состояние. Но как выглядит и сам смотрит ребенок, который еще не стал «нормальным»?
Дети как странные
Если говорить о реальных, а не воображаемых детях, то вообще-то взрослые испытывают по их поводу много разных чувств – от позитивных и вписывающихся в рамки ностальгической модели (умиление, нежность) до негативных и легко за них выходящих (раздражение, страх). Кажется, что большинство этих чувств провоцирует качество, часто упоминаемое при описании детского – непосредственность. Самобытность и просто «самость», которая доступна детям, но чаще всего недоступна взрослым. Это странное в детях – что-то необъяснимое для уже не-ребенка и не требующее объяснения для ребенка-самого – как мне кажется, и есть то, что, с одной стороны, становится столь привлекательным для формирования разнообразных утопических идей, а с другой стороны, является тем «ненормальным» и нуждающимся в исправлении.
Здесь, кажется, собственный опыт детства (а вернее, опыт концептуализации собственного детства) скорее мешает, чем помогает. Если детство – это прекрасная утерянная Атлантида, то в нем не должно происходить ничего, что может считываться, как плохое или разрушительное. При этом реальные детские и подростковые коммуникации и практики часто совсем не похожи ни на что утопическое. Они просто странные – не в смысле чего-то по-хорошему удивительного, а как вызывающие неприятие, непонимание и вопросы. Например, Елена Югай упоминает в контексте детской фольклорной коммуникации инструкцию «Как стать феей», где одним из пунктов превращения значится открытие газа домашней плиты [6]. ВК полнился подобными видео и текстами для «становления» кем бы то ни было в моем детстве, но я не знаю ни одного ровесника, который бы воспринимал их всерьез. При этом они тиражировали в огромном количестве и воспринимались нами так же, как взрослыми воспринимаются открытки «доброе утро» в мессенджерах – как определенная ритуальная часть взаимодействия.
Такие абсолютно реальные детские миры часто ужасают взрослых: они не умеют их правильно интерпретировать, «ужасы» детства не получается вписать в ностальгическую модель. Из-за этого возникает желание избавиться от вызывающего дискомфорт, оградить детей, сделать все, чтобы настоящие дети вели себя в соответствии с взрослой концепцией детства – и здесь видно, как воспитательная модель вырастает из ностальгической. Но на деле защита едва ли работает, а часто и вовсе приводит к целям, противоположным заявленным: как сказала мне подруга, с которой мы обсуждали текст Югай, про «синего кита» они всем классом узнали от родителей, поддавшихся моральной панике.
Когда отбирала дневники для этой части программы, я, если честно, была абсолютно растеряна. Мне хотелось взять все видео, смонтированные из снятого детьми и подростками, – они настолько поражали и попеременно казались настолько смешными, умилительными или ужасающими, что я не понимала, как что-то оставить не показанным. Отчасти здесь помогли кураторы других программ, которые взяли некоторые из видео себе – поэтому детский взгляд можно увидеть в подборках Максима Селезнёва и создательниц курка. Другая причина, по которой мне показалось неправильным брать только детские видео, была связана с тем, что абсолютное большинство из них сняты и смонтированы двумя людьми из одной компании – Марком Лишанским и Павлом Деревягиным (людьми с удивительно самозадокументированным детством).
Но даже если рассматривать только те видео Марка и Павла, которые попали в программы, можно заметить, насколько дети, снятые детьми, отличаются от детей, находящихся под взглядами взрослых. Они становятся естественно-странными: эта странность не осознается ими самими как особая непосредственность и детскость (в отличие от ситуаций, когда к камере приложен еще и взрослый), они просто ведут себя так, как им кажется уместным в той или иной ситуации. Даже если так в этот момент кажется только им. При этом понятно, что обозначение этой странности как «естественной» — это тоже моя взрослая интерпретация, которая только подчеркивает парадоксальную невозможность определить детство как оно есть.
Дети vs Детство
Перед тем, как я начала писать этот текст, мне казалось, что существует два детства – то, которое формируется взрослыми, и то, которое проживают настоящие дети. Но пока я смотрела фильмы, продумывала программу, читала статьи исследователей о детстве и писала свою, пришла к выводу, что, кажется, детство все-таки одно – придуманное старшими. А у детей, как уже упоминалось в цитате Виталия Безрогова, детства нет. Потому между концептом детства и самими детьми существует разрыв, который практически невозможно преодолеть. Попытка соотнести их будет губителен для того воздушного замка, каким является детство в глазах (и проектах) взрослых. Попытки же сделать из детей тех, кто вписывается в эту ностальгическую модель, губительны для последних и их особенной культуры. И кажется, что напряжение возникает именно тогда, когда дети и детство встречаются в пространстве одной реальности – что неизбежно, ведь взрослые никогда не перестанут концептуализировать свое детство, как никогда не перестанут воспитывать новые поколения детей. А сами дети вряд ли нуждаются в собственной концептуализации детства, потому что они его просто проживают.
Притом мне не кажется, что от взрослой модели детства стоит избавиться – она хороша настолько же, насколько хороши любые другие модели, построенные на ностальгии и чувствах утраченного и недостижимого. Просто стоит признать, что с теми, кто является детьми здесь и сейчас, она имеет совсем немного общего, и, наверное, это даже не надо исправлять – связь с детским как с тем, что было в тебе, и с ребенком, как тем, кем ты был, ценна сама по себе. Но что точно можно и стоит сделать – получше узнать детей как живых людей, а не представлять их объектами концептуализации (или скорее теми, от кого требуют соответствовать уже существующим концепциям).
В открывающем тексте «детского» номера «Антропологического форума» исследователь Энди Байфорд, для того, чтобы лучше понять детей и детскую культуру, предлагает «изучать исследования детей», имея в виду рисунки, дневники, тексты и прочие вещи, сделанные руками ребенка [7]. Мне тоже кажется, что это способно стать хорошей точкой входа в мир реального детского. Начать можно с видеодневников.
Примечания:
[1] Форум: В поисках детской субъектности // Антропологический форум. 2019. № 42. С. 28-34.
[2] Bloch E. The Principle of Hope. 1995.
[3] См., например: Хоркхаймер М. Затмение разума. К критике инструментального разума. 2011; Адорно Т. Minima Moralia. Размышления из поврежденной жизни. 2022; Беньямин В. Озарения. 2000.
[4] Дуденкова И. «Детский вопрос» в социологии: между нормативностью и автономией // Социология власти. 2014. № 3. С. 47-59.
[5] Форум: В поисках детской субъектности. С. 62-66.
[6] Там же. С. 87-90.
[7] Там же. С. 12-22.