«Сеанс заканчивается – и начинается дневник»

«Я короче крутые кадры делаю. Из твоего ботинка». 

Когда начинаешь смотреть «Прогулку», первыми замечаешь именно их – красивые новенькие «ботинки», кроссовки кислотно-зеленого цвета, много зеленее летней листвы, из которой состоит большая часть кадра. В них – причина будущей драмы. Но прежде чем она оформится, повествование будет долго раскачиваться, сперва напоминая случайный кусочек жизни двух пятиклашек, от нечего делать включивших камеру – «Мы просто не знаем, про что поговорить, и поэтому будем просто нести всякую хрень». Но затем дневник быстро превращается в buddy movie со вполне крепкой драматургией, крайне удачным сочетанием характеров и бодрой динамикой взаимоотношений двух главных героев: 

 – Охренеть как весело, правда? 

– Правда весело. 

– Безумно весело.

Их ритмичные диалоги не так-то просто перестать бесконечно цитировать.

Персонаж с камерой – Саша, неисправимый оптимист, его друг – Лёша, вечно ноющий (или вечно изображающий нытье) ипохондрик. Вместе они играючи извлекают из обыкновенной прогулки целый калейдоскоп жанров. От комедийного хоррора («Знаешь в чем плюс? – спрашивает Саша, когда они сворачивают в лес. – Если нас убьют, я положу камеру, и все поймут, что случилось») до краеведческого репортажа – на пару минут они остановятся у информационной таблички, познакомив своего фантомного зрителя с местной достопримечательностью, деревянной усадьбой.

Кризис случается после того, как они спускаются к берегу реки и по неосторожности забираются в маленькое болотце. Жертвой природы тут же становятся кроссовки (как мы затем узнаем, купленные мамой Лёши в Португалии). Так беспечная прогулка внезапно превращается в настоящий детский апокалипсис, а энергичный обмен репликами достигает пика выразительности, но самое главное – изначально запланированный walking movie вынужденно прерывается, ведь друзьям приходится остановиться, чтобы вымыть обувь в воде. Тогда Саша опускает камеру, и происходит маленькое кинематографическое озарение: стоит камере лечь на каменный берег, как перед зрителями появляется удивительно эффектный кадр – ярко-синее небо, лучи солнца и два контура, маячащие перед объективом. Кадр, особенно впечатляющий своей непреднамеренностью; красивое видение, собранное буквально из того, что оказалось под рукой, – на последних секундах Саша переставляет камеру, используя несчастный кроссовок, как подставку. Тот самый мекасовский проблеск красоты, который может вот так случайно материализоваться из записи, сделанной в 12 лет, в мгновение опасности, выпорхнув из убитого напрочь кроссовка.

«Нихера не понимаю, как поймать...»

Летние дни на пляже, их короткие фрагменты, заснятые лихорадочно трясущейся камерой. Почему-то почти в каждом кадре зумирование выкручено до предела, так что люди мелькают в расфокусе, в маловразумительных деталях, снятые с затылка, со спины или так крупно, что с ними трудно установить визуальный контакт. Самым надежным героем в этой нестабильной среде становится полоска сломанных пикселей в левой части экрана. Она выглядит так, будто бы здесь ей самое место, будто бы она не вызвана дефектом старой записи, а всегда присутствовала тут, трещала и танцевала поверх воды, песка, кожи. Объекты под этой полоской превращаются в квадратики разных цветов – красные от арбуза, серые от древесной коры, желтые от песка; или порой смешанные и разноцветные как лужа креозота. 

Думается, такая деформация обитает в любых воспоминаниях – в своих или чужих, каких-то неопределенных воспоминаниях о неких каникулярных днях, – так что совсем не удивляешься, когда обнаруживаешь ее на архивных кадрах. Эффект простой, но неизменно работающий, универсальный для художников, зрителей, составителей дневников – например, его же применяла, Чарли Проджер в Stoneymollan Trail (2015), чтобы проиллюстрировать хрупкость воспоминаний о далеких событиях через артефакты на плохо сохранившейся записи с miniDV-камеры. Глитч как эсперанто памяти.

«Ты делаешь вот так, так потом *** кадрики увидишь». 

Обыкновенная история – неизвестно откуда у человека возникает видеокамера, и вот он уже снимает все вокруг, постепенно собирая визуальный дневник своих будней. Почти столь же типично и естественно то, что обретенные за жизнь кадры затем достаются в наследство родственникам. И становятся материалом для монтажного или эссеистического фильма.

Но «Мой дедушка Вова» – не столько портрет и не столько рассказ о родном человеке, а скорее небольшой урок операторского мастерства, дидактическая история о том, как (можно) обращаться с камерой. Почти каждый из отрывков прежде всего привлекает внимание строгим и отчетливым представлением человека за камерой о правилах съемки. Более того, он не просто последовательно реализует свой метод и способ видения, но порой и по-режиссерски управляет другими людьми, которым ненадолго доверяет камеру: «Ну, ты ****** прыгаешь с ним туда-сюда. На меня, **** ты увидишь!».

Возможно, самое ценное в любых таких архивах – не то, что снято и сказано, не лица и даже не выразительные реакции вроде манеры постоянно махать рукой при виде камеры, а та неизвестно откуда взявшаяся убежденность в определенной модели кино. То ли она подсмотрена в чужих фильмах, то ли просто соответствует телесным привычкам, то ли в ней проявляются другие отпечатки прожитой судьбы. Однако она явственно и настойчиво присутствует, требуя разгадки – требуя своего рода археологии взгляда?

«Просто штатив и все».

Mensis состоит из 12 одноминутных кадров точно так же, как 2025-й состоял из 12 месяцев – из такой нехитрой и не слишком оригинальной задумки собирается этот, на первый взгляд, не-совсем-дневник. Однако повествование, которое, может быть, и должно было двигаться в ритме Джеймса Беннинга, в действительности рассыпается на маленькие детали и курьезы. 

Здесь нет течения времени, нет большой истории, нет даже ощущения смены сезонов – только вечный городской ландшафт-руина, скорбная грязь на зданиях, солнечные лучики, падающие на асфальт рядом, и набор маленьких происшествий. То кто-нибудь не вовремя выглянет из окна, то из-за кадра донесется обрывок фразы – «Зато мыть не надо», – а то кто-нибудь обнаружит присутствие оператора и мимоходом спросит: «Хотела посмотреть, че это такое?». Очень любопытное и по-своему поучительное зрелище: как массивное по форме видовое структурное кино превращается в лоскутки чьих-то, прохожих дневников.

«Да почему, сука, я смеюсь, *****?!»

«Монологи» – не слишком внятный набор из подростковых дурачеств. Быстро мелькают, сменяя друг друга: попытка автора разыграть на камеру сценку-скетч, этюд про выкуривание сиги за школой, скоростное выпивание коктейля с соблазнительным названием «Чудо шоколадное». Но примечательными все эти мелочи делает не спонтанность и непосредственность, и даже не харизма Марка (гораздо ярче она расцветает в другом дневниковом монологе из программы Dear HDD, – в его же часовом «Самопознании»), прежде всего внимание привлекает системная «неудачность» каждого маленького отрывка, из которого склеен этот дневник.

«***, ***** ["Черт, зачем" – прим. "Пилигрим"] я с портфелем пошел», – скажет Марк за несколько секунд до того, как закашляется от слишком глубокого затяга, на чем видео и прервется. «Я иду к своей мечте, – начнет рассказывать он в другом фрагменте, и тут же закончит. – Всячески двигаюсь». «9 секунд», – констатирует он минутой раньше отнюдь неубедительный результат «самого быстрого в мире выпивания коктейля». Из подобных спотыканий, маленьких, не особенно расстраивающих неудач в общем-то и состоят дневники, а также складываются будущие «мечты».

Или не складываются.

«Черный экран».

Черный экран, почти ничем не потревоженный. Только маленькие огоньки возникают порой из-за правой границы экрана, но быстро пропадают у левой. И вновь черный экран. Преимущественно из него состоит все видео Вероники Соловьёвой – несколько минут, снятые с балкона, вероятно из такой же темной комнаты глубоким вечером или ночью. На дороге перед домом не работают фонари, а поэтому мрак рассекают только далекие точечки фар, плывущие и исчезающие в темноте кинозала или комнаты, где будет показан этот дневник без названия.

Думая о дневниках, я часто представляю фиксацию именно тех минут, что человек проводит перед началом фильма или перед финальными титрами – в полностью черном зале. Или дневники про те минуты, когда ты еще не заснул, но уже точно не встанешь с кровати. Дневники про минуты, когда ты ничем не занят. Или дневники с описанием ощущений до рождения. Сперва это может показаться глуповатой причудой, но именно из подобной точки, кажется, только и могут появляться настоящие дневники – когда нет зрелища, нет мира, есть только ты сам, предоставленность-самому-себе и ничем-не-занятость, из которой и рождается что-то по-настоящему личное, ничем не обусловленное.

Сеанс заканчивается – и начинается дневник.