«Дёшин, ты прикалываешься?» Интервью с Сергеем Дёшиным

– Расскажи, что тебе самому сейчас интересно? Ходишь ли ты куда-то в Москве? Я недавно думала, что мы с тобой на «Послании к человеку» встретились буквально раз. И это был совсем ранний сеанс фильма Алена Рене. Я тогда удивилась, что ты не на конкурс пошел и не на хиты, а выбрал ретроспективную программу.

– Да, на «Послании к человеку» я, честно говоря, на конкурс обычно не хожу. В целом и «Послание», и ММКФ я люблю не за конкурсные показы. 

– Неинтересно?

– Я все-таки люблю игровое кино, ретроспективы, политику авторства и режиссерские имена, я не специалист по документальному кино. И на «Послании» показывается много редких фильмов, которые потом не выходят в прокат, можно долго ждать, когда они появятся в сети. Хоть я и считаю, что надо смотреть новинки, сам я много раз бывал в ситуации, когда ты уже просто кричишь и говоришь себе, что больше не можешь смотреть современное кино, ты от него деградируешь и попадаешь в те же фестивальные капканы, как это может случиться и с российским кино. В Москве, к счастью, у нас есть «ГЭС-2». И я стараюсь ходить на все программы, которые собирает Денис Рузаев. Сейчас хожу на бразильского классика Глаубера Рошу. Не могу сказать, что я под огромным впечатлением от него – со студенческих времен у меня была с ним дистанция. Но я как-то решил поменять свое отношение к нему и чуть лучше понять.

– В «ГЭС-2» программы позиционируются как кураторские. Ты формулируешь для себя, что это за кураторские нитки, которыми все сшито? Кроме того, что человек нашел, придумал, кого показать, выкупил фильмы. Что для тебя хорошая кураторская работа? 

– По-моему, Денис плетет очень витиеватые программы. Он сейчас отобрал фильмы, связанные с животными – «Аномальная анималистика», и это прекрасно. 

В целом, в современной России часто абсурдно говорить про кураторские возможности. Мне хочется, чтобы кураторская работа отвечала современным потребностям, была актуальна и, может быть, устремлена в будущее. При этому ни в Москве, ни в Петербурге нет действующей синематеки, где можно регулярно смотреть классику. Я в этом плане просто благодарен, что есть возможность смотреть ретроспективы уровня старого «Музея кино» Наума Ихильевича Клеймана, ну и есть фестивали. Какое это имеет отношение к современной Москве – это другой вопрос.

– Чувствуешь ли ты, что пространство фестивалей сейчас немножко перегрето? Я несколько лет слежу за тем, как появляется гигантское количество маленьких андеграундных фестивалей, по крайней мере, в Петербурге. Сначала меня это раздражало, я не понимала, зачем столько одинаковых фестивалей. Сейчас вижу, что это уже тенденция, и каждый условный синефил больше не рвется в крупные институции, а создает свою маленькую и что-то внутри нее изобретает. Замечаешь ли ты такую тенденцию в Москве и как вообще к этому относишься?

– Мне кажется, относиться можно только хорошо. Для меня часто это остается просто новостью в телеграме. Потому что в Москве очень много киноклубов. От новых, как кинотеатр «Ноябрь», до ЦИКЛа, и еще многих-многих. До ЦИКЛа я, слава богу, дошел. Это важно, когда вокруг места образуется своя сила.

Про новые проекты я думал еще лет семь назад. Я уже отошел от Cineticle, журнала, который мы делали. Я интересовался, где же новое поколение, которое будет делать новый журнал Cineticle, какие-то собственные новые синетиклические институции, свои синефильские забавы. Потом вдруг появился самиздат о кино «К!», появился ЦИКЛ. И появилось много других разных вещей, потому что выросло поколение синефилов, которые продолжают заниматься тем же, чем мы занимались 20 лет назад. Мне кажется, это связь времен, мы все примерно проходим один и тот же путь, потом мы бросаем и ищем какие-то свежие пути для себя. С одной стороны, это хорошо, с другой – разный спектр эмоций испытываешь. В том числе зависть, что вы все моложе, и, может, у вас все сложится лучше!

Но лично я страдаю, потому что ощущаю острую потребность писать о кино. Практически десять лет я уже не пишу о кино. Это было, наверное, одно из самых неправильных решений в моей жизни – вообще отказаться от кинокритики, хотя... Удобно сейчас говорить, но в тот момент это казалось абсолютно тупиковой вещью, бессмысленной. И тогда, может быть, правда было так, но здесь и сейчас мне этого очень не хватает. И я постоянно вижу многих людей с той же болью: например, Женя Гусятинский или Андрей Василенко, прекрасные кинокритики и кураторы. Им некуда писать, и они тоже очень соскучились по работе с текстом, потому что просто смотреть и потреблять кино без какой-то потребности его осмыслять и смело артикулировать – немножко потребительски и в никуда. Куда писать тексты? Надо открывать свой журнал.

– У меня сейчас очень болезненное ощущение от медиа о кино в России, да и о культуре, наверное, в принципе. Ты что-то читаешь? Я просто смотрю по сторонам и не понимаю, что мне читать на русском языке и куда писать. 

– Да на зарубежном, назовем его так, языке – тоже. В целом я немного выпал из иностранного контекста, хотя, по-моему, все пишут про одно и то же. Что в России пишут про Йоакима Триера, что в англоязычной среде пишут про Йоакима Триера и братьев Сэфди. А выдающийся фильм Сергея Лозницы «Два прокурора» остается неосмысленным критически ни в России, ни в Америке, ни в Европе, хотя он был в том же конкурсе Канн. Или «Вдохновитель» Келли Райхардт. Это вопрос не к российской критике, не к журналу «Сеанс», не к журналу «Искусство кино», а в целом ко всей европейской институции критики и мысли. 

– А молодые журналы типа «Синема Рутин» или площадки «Пилигрим» тебе интересны? 

– «Пилигрим» интересен, да. И мне нравится, что «Пилигрим» делает акцент на студенческое кино… ну, или на фильмах вчерашних студентов. Я буквально на днях впервые посмотрел «Бессонницу» Ксении Гаун и Артема Сенковского. Меня достаточно впечатлила эта работа. Я тут же, конечно, прочитал интервью с режиссерами на платформе. Увидел информацию про их полнометражную работу, которую они делали в Осетии. Теперь я ее очень жду. Поэтому хорошо, что есть площадка, где можно сразу же найти интервью молодых режиссеров, о которых ты пока ничего не знаешь, кроме того что они выпускники Санкт-Петербургской школы нового кино. И направление «Пилигрима» мне нравится. Оно, конечно, очень само в себе, но мне кажется, так правильно и хорошо. Потому что «Сеанс» или «Искусство кино», наверное, могли бы этим тоже заниматься, но все-таки у них есть свои первостепенные миссии по развитию медиа. 

– Я еще довольно давно думаю про устройство международных фестивалей. Все начинается с одного фестиваля, где показывают классное кино, и потом это кино циркулирует по остальным главным европейским и мировым точкам. И когда я как программер отбираю фильмы для «Послания», иногда испытываю чувство, что моя роль – некое кураторское воровство, я скорее собиратель чужих урожаев. Что ты думаешь? 

– Это большая проблема. Знаешь, есть технический директор Андрей Якушев, он был техдиром лучших российских фестивалей: от Иваново до Сахалина. Он в шутку говорил, что может один хард возить с фестиваля на фестиваль, потому что все везде одни и те же фильмы показывают. То есть да, это не совсем кураторство, больше арт-менеджерство получается. Я понимаю, что мы все в ловушке старой каннской схемы. Еще Тьерри Фремо, кажется, говорил, что у тебя на красной дорожке должен быть Сокуров, но рядом – Финчер. И мы все так работаем. Чтобы был Бен Риверс, рядом должен быть Вернер Херцог. Или Йоаким Триер. К нашим арт-любимцам всегда добавляем условный каннский арт-мейнстрим. Мне кажется, это зло, конечно. Мы же из года в год все дико недовольны прежде всего каннскими любимцами. 

Я очень давно слушаю, какая в Каннах или в Венеции плохая программа. Иногда балансировка меняется, но в целом мы все привыкли: то французская номенклатура, то бесконечный Уэс Андерсон и так далее и так далее. Был бы какой-нибудь прецедент, что мировые кураторы не берут каннские фильмы в конкурс. Не то, что Линн Рэмси после Канн проехалась еще по 70 фестивалям, нет, а после Канн ее взял только один фестиваль в Марракеш – и все. Даже Viennale, даже «Послание к человеку» отказались взять фильм. Вот если бы были такие кураторские сговоры – было бы круто. И, наверное, чуть-чуть было бы веселее в нашем фестивальном поле. Хоть какое-то сопротивление. 

Мне кажется, никто не хочет делать второй российский Роттердам или российское Локарно. Мы хотим делать фестиваль, который не казался бы арт-гетто. Один режиссер сказал: «Да вы фильмы снимаете для своих двухкомнатных фестивалей, где вас посмотрят три зрителя». Это очень дурацкая, но очень обидная фраза. И когда делаешь фестиваль или спецпрограмму, не хочется оказаться в этих двух комнатах. Хочется, чтобы это был настоящий большой фестиваль, но при этом не попсовый, не тупой, где все считают, что ты просто продался зрителю. Нет. Но и делать против зрителя тоже никогда не хочется. 

– Чувствуешь ли ты кураторский императив, что тебе нужно все время пробивать потолок и удивлять профессиональную среду, зрителей или самого себя? 

– Знаешь, оно, наверное, где-то есть, но мы все сталкиваемся с такими сложностями… Финансовыми, техническими, временными. Ты сама знаешь, что работа на фестивале – это агония. Слава богу, нет времени рефлексировать: удивил ты или нет. Если бы на это было время, наверное, я был бы более апатичным или депрессивным человеком. Потому что хочется всегда делать лучше и больше интересных программ, не быть заложником выбора и возможностей, которые у тебя есть.

С другой стороны, есть вещи, которыми я очень доволен. Два года назад нам удалось сделать ретроспективу Виктора Эрисе. Нам прежде всего финансово помог «ГЭС-2». Особенное спасибо Денису Рузаеву. Это стоило больших усилий – достучаться до самого Эрисе, получить его личное благословение. И мне кажется, сделать в современных условиях ретроспективу Эрисе – здорово. Хочется каждый год делать подобный уровень ретроспективы. Но мне кажется, жизнь похожа на спорт. Этот сезон чуть хуже, значит, надо готовиться к следующему. Год на год не приходится. 

Я хоть и могу пройтись по российскому кино, но я буду продолжать его смотреть и прежде всего себя считаю куратором российского кино. И даже если будет только два, пять, семь, десять хороших фильмов, надо их находить и показывать. Потому что при многообразии киноклубов и фестивалей все равно очень сложно сказать, что мы в одной лодке – все чуть-чуть разрозненные. У меня очень часто болит душа за ситуацию в России, потому что есть, например, достойный фильм, его могли бы показать 50 кинотеатров, а в итоге показывают три. И как перебороть этот момент, я до конца не понимаю. 

– Расскажи про такой интерес и неравнодушие к российскому кино. Мне кажется, у тебя так было не всегда. Когда ты делал журнал, вас интересовали скорее европейские фильмы. 

– Да, в Cineticle меня российское кино не сильно интересовало. Это были времена Белы Тарра и Филиппа Гранрийе [смеется]. Когда я начал работать в КАРО.Арт, как-то быстро стало понятно, что появился очень живой интерес к молодому российскому кино. Сейчас это уже общее место, у нас каждый второй фестиваль – молодого российского кино. А тогда я почувствовал сильную потребность в том, чтобы показывать талантливых режиссеров. КАРО.Арт очень быстро стал площадкой, где был классный спрос на спецпоказы и встречи с российскими режиссерами. Я стал плотно этим заниматься и в какой-то момент уже понимал: этот фильм соберет седьмой зал или первый, столько билетов мы продадим на тот или другой фильм. Мы много показывали короткометражных фильмов, делали программы, объединяли. Было интересное время. 

– На VOICES вы в прошлом году отказались от короткого метра. И вообще это, конечно, очень специфический формат. Часто он существует «на подтанцовке» или как вход в профессию для режиссеров, которые перед полным метром разминаются. Поэтому обычно коротким метрам уделяют не очень много внимания. Какие у тебя с ними отношения? Чувствуешь ли ты в них фильмический или кураторский потенциал?

– В прошлом году мы отменили короткометражный конкурс, потому что у меня не было времени для этого. Нам всегда приходит по 600 заявок. Большая часть – это графомания, а наше правило – все смотреть. Мне вообще кажется, что короткий метр – особенный даже не жанр, а вселенная. И очень сложно понять по коротким метрам, будут ли это достойные режиссеры. Потому что у многих наших любимых режиссеров необязательно хорошие ранние работы.

На VOICES мы всегда делаем зрительское голосование. Однажды было много фидбэка про короткую программу, аудитории она показалась очень радикальной. Особенно Вологда не приняла фильм Артёма Терентьева, написали очень много смешных комментариев: «Дёшин, ты прикалываешься?», «Что это было?» и так далее. Чтобы показывать фильмы Артёма Терентьева, надо их чем-то балансировать. Даже если издеваться над зрителем – а это надо всегда делать. Я считаю, нельзя делать фестивали с фильмами, которые всем только понравятся. Должен быть хотя бы один, который всех разругает, всех разозлит, всех перессорит. Делать фестиваль, где все посмотрят десять шедевров и поставят десять десяток – скучно. 

– А в своей прокатной компании К24 как ты выстраиваешь драматургию?

– Здесь тоже своего рода балансировка. Ты же не можешь показывать только Эйзенштейна или только документальные фильмы про Наума Клеймана. Нам пока чуть больше года. И в целом идея компании – показывать хорошие фильмы в прокате, в том числе российское кино. Но за год получилось, что у нас есть ряд направлений. Российское молодое кино: Михаил Кулунаков, Рената Джало, Таня Рахманова, особенное место занимают фильмы Романа Михайлова. Конечно, наш главный герой Бакур Бакурадзе и выпуск «Лермонтова» стал для всех нас большой историей. Также это повторный прокат: «Питер FM», «Остров» Лунгина. В декабре были «Стиляги». Будут еще повторные фильмы. Плюс – совсем классика: «Человек с киноаппаратом», «Броненосец "Потемкин"». Пока что складываются три направления, между которыми мы пытаемся выстроить баланс. Больше хочется выпускать все-таки новых фильмов, в том числе российских. 

– Как вы охотитесь за фильмами и выбираете их? 

– Ну как? Пишем письма. У нас составлены списки фильмов, которые выйдут в 2026-м году и предположительно в 2027-м году. И постепенно мы начинаем за ними не охотиться, а вежливо интересоваться. 

Но в целом прокатный рынок устроен так, что все всегда хотят отдать свой фильм более крупной рыбе. И как бы ты за фильмом не охотился, понимаешь, что один фильм тебе покажут двадцатому, какой-то фильм – пятому, а какой-то фильм тебе покажут первому. За каждый фильм надо бороться, и я всегда за чистую конкуренцию, за живой интерес, потому что у нас есть много хороших прокатных компаний. Я очень люблю ребят из А-One, понимаю их честную позицию: они могли бы тоже классно прокатывать российское кино, но честно говорят, что не умеют, продолжая заниматься тем, что любят. 

Прокатная компания – такое дело, где фильмы должны собирать свое меню. Конечно, российское фестивальное кино имеет определенный потолок по сборам, и этот потолок снижается. Поэтому здесь балансировка нужна еще в большей степени. Если ты понимаешь, что условный черно-белый авторский фильм соберет 400 тысяч, значит, какой-то другой фильм должен собрать 3 миллиона, чтобы выстроить финансовый баланс. Но знаешь, это все какая-то авантюра. И я вообще не бизнесмен и не финансист. Я просто хочу показывать кино. 

По-моему, Леша Артамонов когда-то очень точно и прекрасно выразился, что ты становишься куратором или прокатчиком, потому что тебе для фильма хочется сделать что-то большее, чем просто написать о нем текст. Потому что понимаешь: если ты не сделаешь большее для этого фильма, возможно, для него никто ничего не сделает. В данном случае ты пишешь текст, потом ты этот же фильм показываешь на своем фестивале, потом еще в какой-нибудь спецпрограмме на другом фестивале, потом выпускаешь в прокат, потом иногда самому приходится модерировать его обсуждение, и так ты проходишь полный цикл взаимодействия с фильмом на всех уровнях. 

К слову, почему я стал именно российским куратором. Потому что раз в год-два появляются фильмы, ради которых ты готов делать все: были «Обходные пути» Кати Селенкиной, «Волнами» Сергея Кальварского, сейчас это «Галлюцинат» Веты Гераськиной, который стал первым продюсерским проектом К24.

Помню, как мы с Васей Степановым пришли смотреть в фонд Сокурова все их на тот момент готовые фильмы. И Васе тогда больше понравился фильм «Живой», а мне – «Волнами». И он сказал: «Ну да, фильму Кальварского сделают два показа – ты и Тихон Пендюрин». Мы посмеялись, но в целом, конечно, так и было, хотя потом появились кураторы, которые показывали фильм уже без нас. И мне кажется, наше дело – генерировать это общее пространство и давать фильму выход чуть-чуть за пределы в том числе нашей кураторской прокатной истории. Мне всегда очень приятно, когда другие кураторы не боятся нарушить это эксклюзивное право. Мне вообще кажется, лучший фестиваль в Европе – это Viennale, который показывает лучшие фильмы со всех фестивалей за год. Это лучшая модель. Показывают Бена Риверса, Хон Сан Су, Гаспара Ноэ и так далее и так далее. Все лучше аргентинское кино, все лучшее мексиканское кино, все сливки немецкого авторского кино. Но все это грустно вспоминать – я не был на Viennale уже много лет.

– Ты сказал: все, что мы можем сделать для фильма – написать текст, организовать маленький показ, показать на фестивале, промодерировать дискуссию, сделать ему прокат. И я задумалась над тем, что ты скучаешь по письму о кино. Забавно и вообще-то действительно грустно, что первое, самое простое, у тебя сейчас отсутствует. При этом ты делаешь для фильма реально все – от фестиваля до проката.

– Самое смешное, что без текста о фильме нет доказательства, что ты влюбился в фильм. Когда делаем фестиваль, мы, конечно, не успеваем писать тексты про свои программы. Это неправильно. Не написав текст про свою программу, мы чуть-чуть лишаем его архивной памяти. Можно долго гордиться, что в Вологде был Виктор Эрисе, в «ГЭС-2» был Рауль Руис. Но мне кажется, если не вышло большое интервью, большой обзор об этой ретроспективе в «Сеансе», в «Коммерсанте» или где-то еще, мы не выполнили свою работу, и в какой-то степени это ушло в пустоту, потому что завтра не будет сайта фестиваля VOICES, и нигде не останется действительно программной записи, что такое было. Как куратор ты все-таки должен находить время, чтобы писать тексты и делать интервью. Делать максимально много, чтобы к выходу ретроспективы она была достойно освещена, критически проработана в тех нескольких медиа, которые у нас остались.