«Все уже прекрасно понимают, что нужно делать фильмы дешево». Интервью с режиссером Андреем Эпуре
В московском пространстве «ЦИКЛ» проходят регулярные показы программы «Новое зарубежное кино». В ее рамках куратор и режиссер Александр Зубковский беседует с молодыми кинематографистами и показывает их фильмы. Нередко это дебютные картины, получившие признание крупных фестивалей, но не имеющие почти никаких шансов добраться до российского зрителя в нынешних условиях.
«Пилигрим» начинает серию материалов по следам программы и состоявшихся обсуждений – зачастую они выходят за рамки заданной темы и невольно фиксируют вопросы, которые беспокоят режиссеров со всего мира, только начинающих свой путь.
Начнем с фрагмента разговора с румынским дебютантом Андреем Эпуре, чей фильм «Не дай мне умереть» (2025) был показан в конкурсной программе прошедшего фестиваля в Локарно. По сюжету картины главная героиня Мария сталкивается с загадочной смертью соседки. Этот случай разрывает банальную повседневность: он открывает подробности из прошлого умершей, которая, возможно, умела разговаривать с деревьями, и вместе с тем предваряет целую череду мистических событий.
– Многие критики противопоставляют ваш фильм реализму нового румынского кино, но мне хотелось бы спросить у вас напрямую. Как вы сами видите свои отношения с этим направлением? Насколько правильный вывод?
– Я думаю, что это была действительно очень-очень важная школа для меня – новое румынское кино. Оно, безусловно, было частью моего становления, моего образования. Но меня больше интересуют более формалистские, трансцендентальные жанры, их смешение… Этого мало в новом румынском кино, которое действительно больше склоняется к реализму. Но, конечно, оно не только про это. Реализм был первым шагом, но затем появился Корнелиу Порумбою с фильмом «Полицейский, имя прилагательное». Он тоже привнес свое видение в новое румынское кино – хотел сделать его более абстрактным, более «мета-».
В своем кино я хочу больше экспериментировать с таким смешением, скажем, сюрреализма и других направлений. Так что это в каком-то смысле противопоставление, но я принимаю новое румынское кино и нахожусь с ним в диалоге, пытаюсь его по-своему интерпретировать. Но в равной степени на меня оказало влияние и классическое, более раннее румынское кино, например фильм «Девичьи слезы» режиссера Иосифа Демиана. Нельзя сказать, что это сильно стилистически на меня похоже, но это достаточно радикальная и хорошая картина. Ну и конечно, учась в Национальном университете театра и кино Бухареста, я любил и смотрел много не только румынского: Карлоса Рейгадаса, Ангелу Шанелек, Лукресию Мартель, Шанталь Акерман…
– А если говорить про настоящее: кто вам кажется наиболее интересным из поколения современных румынских режиссеров?
– В первую очередь я бы назвал Михая Минкана, у которого недавно второй полный метр был в Венеции – «Молочные зубы». На самом деле трудно сразу сказать – нас не так много. Но пусть будет еще Тудор Джурджиу, у которого в этом году был фильм в Берлинале [«Сама по себе» (De capul nostru, 2026) – прим. «Пилигрим»]. Думаю, румынское кино, конечно, меняется. Оно переживает своего рода трансформацию, начинает превращаться во что-то другое. Оно использует немного жанровости, немного комедии, постоянно создает некий коллаж.
– Какие основные трудности сейчас испытывают молодые кинематографисты в Румынии? Думаю, людям в России было бы очень интересно услышать об этом подробнее, поскольку мы находимся в ситуации, где в основном приходится рассчитывать только на себя.
– В конечном счете всегда можно рассчитывать только на себя. Но например, сейчас в Румынии мы пытаемся изменить закон о финансировании кино. У нас не было конкурса – подачи проектов – кажется, уже два года. А должно быть по две сессии в год, но их не было вообще! Сейчас кинематографисты отстаивают новый закон с множеством поправок.
В румынском киноцентре [Национальный центр кинематографии, СNC – прим. «Пилигрим»] раньше деньги выдавались как займ, а теперь их хотят сделать культурной поддержкой. И еще конкурс будет рассекречен – раньше он был закрытым. Теперь, например, будет открытое интервью, что важно. Если все удастся, то станет немного легче. Но пока все работает довольно медленно, процесс бюрократизированный: если вы подаетесь и получаете деньги, то фильм снимете через три, четыре или пять лет – особенно если это ваш первый или второй фильм. Так что приходится много ждать – нужно быть профессиональным выжидателем.
Все уже прекрасно понимают, что, возможно, нужно делать фильмы дешево. Как, например, Раду Жуде – снимать на айфон. Думаю, я тоже попробую это сделать. Необязательно на айфон, но попробую делать более маленькие фильмы. Или снимать на те деньги, которые находишь каким-то образом в Румынии, без копродукций и без долгого ожидания фондов. Хочется больше веселиться в процессе и делать это прямо здесь и сейчас.
Еще всегда остро стоит вопрос дистрибуции. У нас, например, было партнерство с ассоциацией «Никогда не одинок – Друзья пожилых людей», которая помогает одиноким пожилым людям. Для меня это немного натянуто, но после съемок нужно «упаковать» фильм для дистрибуции, привязать его к социальной теме, хотя он и не совсем об этом…
– Как вам, кстати, «Дракула» Раду Жуде [фильм, снятый на айфон с активным использованием искусственного интеллекта – прим. «Пилигрим»], с которым вы вместе оказались в Локарно и не избежали многочисленных сравнений?
– Я читал высказывание одной румынской кинокритикессы, Алексы Флорес. Она сказала: «Это фильм, который мы заслужили». И мне это очень понравилось. То есть да: это фильм, который должен был случиться. Он, так сказать, был неизбежен.
– Давайте вернемся к «Не дай мне умереть». Расскажите, повлияло ли на замысел участие в резиденциях при работе над сценарием? И можете ли вы порекомендовать подобные инициативы для начинающих кинематографистов?
– Что касается резиденции на Каннском фестивале: я хотел попасть туда уже на финальной стадии сценария, чтобы доработать его перед постпродакшеном. Скорее это было время и место для размышления над последними шагами работы, уже перед тем, как начать монтировать. Поэтому подобные вещи можно рекомендовать, если уже есть понимание, чего ты хочешь. В таком случае это оказывается результативно. Работа там была похожа на медитацию…
Если называть конкретные места, то я могу порекомендовать хорошую резиденцию в Румынии в очень красивой сельской местности на берегу Дуная. Она называется Pustnik Screenwriters Residency, туда вполне реально попасть.
– Расскажите подробнее, из чего состоял процесс работы над сценарием?
– В последние годы я стараюсь отталкиваться от живописи и поэзии. Я выбираю одного художника и одного-трех поэтов, чтобы создать, скажем так, единый ментальный ландшафт, общие темы. И затем начинаю писать, опираясь на это. Мои сценарии сильно вдохновлены литературой, потому что я учился еще и на филологическом факультете. Литература была важной частью моего мышления. Вообще у нас принято избегать формализма в написании диалогов и стремиться к натуралистическому, наблюдательному методу. Но я пошел против этого.
Мне нравятся такие, скажем, немного «чизовые» монологи. И нравится применять формализм в словах – использовать диалоги так, что чем больше герой говорит, тем меньше его понимают. Это довольно контринтуитивно, но мне подходит, потому что мои персонажи – всегда люди, которым трудно выразить себя.
– Гораздо больше в вашем фильме выражается в звуке, чем в диалогах, – это большая удача…
– Когда я начинаю писать сценарий, первое, о чем думаю, – это звук, который будет слышен на черном экране до появления изображения. Мне интересно «спектральное» качество звука – я использую звуки без явного источника, чтобы усилить ощущение того, что происходит за кадром. Мне очень понравилось работать с Натали Видаль – она делала звук для «Незнакомца у озера» Алена Гироди, выдающегося фильма.
Я думаю, звук гораздо сильнее изображения. Изображение – оно окончательное, зафиксированное. А звук – нет, он разветвляется, у него много направлений. Звук в каком-то смысле дает больше пространства для воображения.
– Еще в ваших фильмах очень много внимания уделено теме смерти и погребальных ритуалов. Откуда растут корни этого интереса к хонтологии? Тоже из национальной культуры? Из мифов?
– Да, например, одним из источников были энциклопедии разных авторов начала XX века – имена сейчас их так просто не вспомнить, – но это этнографические записи о древних ритуалах и мифологических фигурах нашей местности. Также в Румынии есть образ стригоя – не совсем призрак, а что-то материальное: смесь вампира, зомби и духа. И в румынском фольклоре подобные истории часто сочетают мрачное и юмористическое, даже вульгарное, самым странным образом – мне очень нравится. Кроме того, я вырос в деревне с бабушками, которые рассказывали много устных историй. Думаю, это и привило мне любовь к таким фольклорным сюжетам. Но я также хочу переносить миф в современность – не называть прямо «стригоя», а оставить его как нечто фоновое.
Для меня все потустороннее в «Не дай мне умереть» началось с вопроса: почему главная героиня Мария помогает соседке? Мы обсуждали это с моей соавторкой Анной. Героиня знала эту женщину – Изабеллу, уборщицу – и чувствовала, что между ними могла быть связь, но не знала, какая именно. И после ее смерти у Марии возникает болезненное любопытство – она становится более заинтересованной в смерти Изабеллы, чем в ее жизни. Это своего рода некрофильское любопытство.
– Происходило ли что-то инфернальное во время съемок?
– Было сложно снимать сцену на кладбище – нужно было объяснить священнику про огонь и все такое. Он разрешил, если это не связано с вампирами. Мы сказали: «Хорошо», – хотя там был стригой. Во время съемок на кладбище проходили настоящие похороны, и священник ускорил их, чтобы мы могли снимать. Мы действительно выкопали могилу, а потом пожертвовали ее – на следующий день она была зарезервирована. То же самое с гробом: мы его арендовали для съемок, потом вернули, и его сразу использовали по назначению…