Маленькая аддикция внутри письма. Интервью с Дариной Поликарповой
В конце 2025 года «Новое литературное обозрение» выпустило книгу Дарины Поликарповой «Опыт киноглаза. Исследование кинематографической автономии». Для русскоязычного пространства издание стало важным событием, спровоцировавшим волну рецензий и откликов, в которых подчеркивался непривычный для теории подход к материалу – субъективный, личный, «детективный».
Присутствие этой характерной авторской фигуры в исследовательской работе спровоцировало Наталью Костюкову встретиться с Дариной и обсудить совмещение личного и публичного в текстах, преподавании и жизни.
– Как возник импульс включить в исследовательский текст авторскую фигуру?
– Обращая внимание на чужие стратегии письма, я в какой-то момент поняла, что для меня как для читательницы находится в приоритете. Я очень не люблю читать тексты, за которыми не вижу человека. Есть письмо есть более академическое, холодное и отстраненное, а есть наоборот построенное на исключительно эмоциональных импульсах, где человек рассказывает только о себе в связи с чем-то, – мне ни тот ни другой вариант не близок. Всегда интересна комбинация.
Но к этому тоже был определенный путь. Когда-то мне очень нравились тексты, устроенные сложным образом. Они написаны языком, к которому – чтобы иметь с ним дело – надо приложить усилие. Даже был период, когда я нарочито старалась мимикрировать под такую манеру. Не знаю, с чем конкретно связывать. Наверное, с желанием быть интереснее. То есть казаться интереснее. Притом что я никогда так не разговаривала в жизни. Это было усложнение, приходившее постфактум.
Когда я попробовала написать в более естественной для себя манере, показалось, что это точнее. Тогда я в первый раз ощутила, что написанное меня продолжает, получилось выразить именно свой взгляд посредством слов. И вот это чувство очень порадовало. Если правильно помню, речь о киноитогах для Cineticle. Я подумала, что хочу теперь действовать не через усложнение языка, а через персонификацию интонаций. Опять-таки не специально, а прислушиваясь к себе.
– Тогда же ведь начал популяризироваться автофикшен, и мне кажется, идея демонстрировать себя как человека в критических текстах как раз оттуда.
– Роман I love Dick Крис Краус я прочла первым из автофикциональной литературы и набрела на новую, действительно близкую стратегию письма. До этого ее не чувствовала, может быть, потому что беллетристика и критика предыдущего поколения была устроена совершенно иначе. И до сих пор можно заметить, что у людей, активно писавших в 2000-е или 2010-е, такая манера вызывает отторжение. Роман Волобуев, например, называл использование «я» в тексте очень необаятельным [1]. Но общее отношение к письму от первого лица за прошедшее время довольно сильно изменилось, новые авторы совершенно иначе относятся к такой стратегии. И я тоже: для меня тексты, написанные от первого лица, точно гораздо интереснее, чем ни от какого, в инфинитиве.
– Как ты представляешь свой канал «дарина в командировке»?
– Я бы хотела, чтобы это был тг-канал про меня. В этом смысле очень сложно определить его направленность: это канал про искусство, или про путешествие, про кино – или что это такое? Нет, это канал про мою жизнь. Про то, с чем я имею в ней дело. И действительно, у меня есть интенция создавать – именно не создать, а создавать – свой текстуальный портрет. Есть «я», я все время нахожусь в каком-то потоке, становлении, а вот есть какая-то форма, которая из становления получается. Канал помогает эту форму чувствовать и не терять.
Я иногда перечитываю посты, но не для того, чтобы порадоваться их удаче. Это важно как чтение дневника, возвращающее к себе: история, где есть человек, который пишет, есть текст, и они являются частью одного процесса, – точно для меня очень значима.
– Твое письмо не отталкивает, оно открыто для любопытствующего взгляда, но никогда не заигрывает с тем, кому может быть представлено.
– Я тоже это так вижу. Меня недавно просили поучаствовать в опросе, и опять возникла ситуация, где канал мыслится в рамках формата, которому я на самом деле не очень соответствую. Из-за этого трудно отвечать на вопросы о прагматике размещения постов: как вы обращаетесь к аудитории, придумываете контент-план... В канале действительно довольно странная коммуникация. Я и правда не думаю о рецепции текстов, когда пишу. В мою логику не включены инфоповоды, о чем-то могу с большим опозданием писать, а могу максимально неактуальное. При этом не скажу, что безразлична к откликам. Меня очень грел рост аудитории – потому что изначально я совершенно не думала о таком количестве подписчиков. Когда создавала канал, предполагала, что соберется... 100 человек, 150. Студенты, друзья, знакомые. А он вдруг начал разрастаться. Иногда я задумываюсь о мотивации людей. Почему продолжают следить и не отписываются – ведь канал действительно будто бы персональный и ничего напрямую не дает, понятный эффект читатель от него не может получить? Это очень интригует. Меня подпитывает, что пишешь вроде бы и не имея кого-то в виду, но тем не менее написанное читается. То есть я получаю удовольствие от взаимодействия с читателем неопределенным, но ничего не делаю намеренно, чтобы контакт держался.
– Ты упомянула киноитоги для Cineticle, в рамках которых начала переходить с языка «сложного» на более «упрощенный». Но по моему наблюдению, первые вкрапления «я» появились в коллективной рецензии на фильм Хон Сан Су «Женщина, которая убежала». Тогда они служили форме, не становясь чем-то сокровенным. Читатель, не знакомый с манерой письма каждой из вас, даже не знает порядка авторства.
– А ты поняла?
– Сначала ты, потом Мария Грибова, завершает Яна Телова.
– Ну да. В современных текстах происходит естественно, а тогда возникло именно как прием, придуманный совместно. Но подлинные вкрапления личного выглядят как выносы из рецензии. Хотя в них упоминаются настоящие ситуации из жизни, не выдуманные для текста, мы все употребляем местоимение «я» с уговором: абзацы, имеющие прямое отношение к нашему непосредственному опыту, будут даны от третьего лица. Чтобы это не смотрелось как реплики о личной жизни, а выглядело как фигура в тексте.
– А как ты определяешь степень откровенности? Не боишься интерпретации чужого человека?
– Один момент самоцензуры точно есть. Он связан не со мной, а с предположением о переживаниях других людей. Рассказ о личном опыте способен затронуть личные вещи другого, или само «опубличивание» может причинить дискомфорт, даже боль близкому человеку. В таких ситуациях я себя стараюсь ограничивать и не писать то, что может задеть.
В отношении себя... У меня вообще есть сложности с темой самораскрытия, откровенности или, наоборот, замкнутости, потому что в повседневном общении – особенно с малознакомыми людьми – мне иногда бывает трудно рассказывать о себе. Я иногда ругаюсь с друзьями – даже с друзьями! – из-за того, что они не задают вопросы: есть люди, умеющие говорить о себе вне зависимости, спросили у них о чем-либо или нет, но я совсем не такой человек. Если чувствую, что в непосредственном контакте человек никак не артикулирует свою заинтересованность, никогда не буду ему открываться. Мне будет просто неловко. Я буду думать, что напрашиваюсь.
В текстах, наоборот, очень легко получается. Возможно, как раз из-за безадресной коммуникации: я как бы рассказываю, но не кому-то конкретному, поэтому не чувствую груз, не боюсь утомить или наскучить. Даже немного отыгрываюсь здесь за недостаток раскованности в личной жизни.
– Задаешься вопросом, чем для рядового подписчика является жизнь незнакомца. Автора зачастую «склеиваешь» из примечаний, оговорок, как будто бы неряшливых заметок.
– Я понимаю... У меня тоже есть длительные наблюдения за людьми, в которых меня интересует не столько то, что они выпускают в виде публичного продукта, сколько именно их человеческая сторона и как она проявляется. Но этот прицел всегда иррационально возникает. Я правда не могу понять, почему какие-то люди меня внезапно начинают интересовать.
Приведу пример. Почти не слушаю подкасты, но по, правда, малопонятной мне причине нравится «Два авторских». Его ведут писатели – молодой человек и девушка. Они обсуждают книги, особенности современной среды литературной критики, производства текстов. Но мне нравится их слушать не из-за информации, а из-за того, что постепенно как будто бы стала различать характеры ребят. Я чувствую, как между ними возникает напряжение, когда в хорошем настроении записывали выпуск, когда – нет. Когда кому-то из них ближе тема, и даже могу понять – в свете того, что знаю о них, – почему. Как внимательная слушательница я распознаю непроговариваемое ими.
– Но внимательный читатель может стать бесстыдным. И речь уже не о том, что автору, и без того уязвимому, вменяют домысленное. Речь про нарушение этического контракта, когда читатель, желающий узнать больше, нарушает оговоренную дистанцию между автором и аудиторией.
– Важны границы. Ясно, что слежка за домом или поиск адреса по фотографиям напугают. Если же человек на основе одной опубликованной информации ищет другую опубликованную информацию или пытается разведать о прошлом, я не вижу особенной проблемы. В фильмах такой герой выглядит либо комично, либо жутко – не уникальная история. Но мы все, мне кажется, этим иногда занимаемся. Я могу пролистать аккаунт до самых первых дней ведения, просто загораясь идеей посмотреть, что же с человеком было. Все-таки мне кажется, что люди, сознательно формирующие свой образ и себя выражающие для аудитории, предполагают возможный результат. Иначе было бы странно. Поэтому проблема – выход из-под контроля, когда личный покой нарушается.
– Возвращаясь к «публичному продукту». Сегодня все чаще каналы замыкаются на отдельном приеме, стране, кинематограф которой мало изучен. Как будто их авторы невольно следуют наставлениям, данным Евгением Майзелем на лекции о «критике критики» [2]: область интересов – непривилегированное, неконвенциональное.
– Не вижу в этом проблемы. Я точно могу подпитаться от такого подхода. Мне нравятся люди, которые могут очень конкретно разрабатывать маленькую тему. Интересно что-то действительно уникальное: подход, взгляд, материал.
Есть много ярких людей, которые в нарочито любительском ключе по-своему осваивают кинематограф в самых разных его проявлениях. Так, когда я писала текст про русскую литературу в зарубежном кино, пользовалась популярным в свое время пабликом «Книги в фильмах». Его администратор в течение многих лет просто делает принтскрины и публикует в сети. У людей, активно втянутых в производство мысли о кино, все время более масштабные идеи и проекты, и маловероятно, что сконцентрируешься на конкретном сюжете. А тут человеком предложено совершенно роскошное подспорье.
Или, например, Глеб Колондо долгое время вел паблик «насекомая культура». Меня всегда очаровывало наличие у Глеба конкретного фокуса – очень специфического, но открывающего человека. Это менее информативно, чем прямой рассказ, а тем не менее создает черточку к портрету. Иногда даже жаль, что у меня какого-то такого сюжета нет: я была бы рада маленькой аддикции внутри кино, очень конкретной и очень локальной.
– Тебе не кажется, что молодые исследователи потеряли большие ориентиры. Если раньше выбранная фигура, феномен вызывали восторг и признание, то сейчас более адекватными и приемлемыми кажутся дистанция и сдержанность. Ты не скучаешь по времени, когда были герои?
– Для меня это время никуда не уходило. Понятно, что у каждого человека есть период поиска себя через попытку выработать собственный голос, но у меня всегда были вдохновляющие фигуры. Мне нравилось, как они пишут, или как думают, или как выстраивается их публичный образ.
– Сьюзен Сонтаг, к примеру.
– Да, она действительно очень важна для меня как личность, которая ощущается за всеми текстами ее авторства. Это образец того, как человек может существовать в публичном пространстве в каком-то пределе. То, чего бы мне хотелось.
Из действующих сейчас тоже есть люди, за которыми персонально слежу. В той же модальности, когда не так принципиальна тема высказывания, а интересно оно само, сам человек, и я готова слушать все, что этому человеку угодно говорить. Например, очень люблю слушать Юрия Сапрыкина – современного, без задачи производить популярный контент и привлекать большую аудиторию, чем он занимался в «Афише. И как будто по нему тоже заметно, как теперь раскрываются темы, которые, может быть, были и всегда близки, но на них оставалось мало времени.
Кстати, не замечала утраты интереса к фигурам у молодых исследователей. Но допускаю, что, хотя преподаю и постоянно общаюсь со студентами, мы не общаемся в режиме, где они предельно искренне высказываются и делятся всеми важными вещами.
– А как ты себя чувствуешь в качестве преподавателя – носителя знания и, соответственно, власти?
– На самом деле, в этом отношении я очень либеральный преподаватель. Мне кажется, мои курсы и мое общение со студентами совсем не являются авторитетно навязчивыми. Я чем-то делюсь, рассказываю о чем-то, понятно, я формирую перспективу через выбор фильмов или сюжетов для обсуждения, но не пытаюсь направить аудиторию в сторону точки зрения, которую считаю правильной. Я очень боюсь надавить на аудиторию личным представлением, хотя, возможно, бояться не нужно, потому что это часть харизмы преподавателя. Не знаю, изменится когда-нибудь или нет, пересоберется ли как-нибудь, но сейчас проблема скорее с нехваткой того, о чем ты говоришь, чем с избытком.
– Антрополог Юлия Лернер отмечала эмоциональный поворот в университетской среде. Желание студентов видеть перед собой профессионала превратилось в ожидание личности, желательно приятной. Но когда доброжелательность превращается в обязательство, преподавание сближается с обслуживанием и переходит в режим эмоционального капитализма.
– Да, ощущение от текущего преподавания очень сильно расходится даже с теми временами, когда я сама была студенткой – казалось бы, не так уж давно. Я училась – если не брать аспирантуру, не совсем похожую на полноценную учебу, – с 2012 по 2018 год. Еще тогда правила общения были несколько другими. Я не помню, чтобы предъявляла преподавателям требования участвовать в моей личной жизни. С конкретными людьми устанавливался более живой контакт, но это был выход за пределы нормы, в данном случае в хорошем смысле слова. Сейчас я чувствую, что у студентов ожидания от меня гораздо выше. Запрос на личный контакт, повышенное внимание к индивидуальным жизням – это действительно есть, и запрос на мягкость тоже.
В Школе дизайна [НИУ ВШЭ – прим. «Пилигрим»] действует 10-балльная шкала оценивания работ, где «пять» – это «тройка» в привычном понимании. В одном из приходивших мне отзывов студентка написала про «самый ужасный опыт общения с преподавателем», мол, никогда не слышала, чтобы преподаватель ставил студентам «пятерку». Но в мои времена «тройка» была одной из возможных оценок, которую не ставишь под сомнение. С «тройками» в бакалаврском дипломе, я не думала винить преподавателей в некорректности. А сейчас очень тяжело поставить более низкую оценку: чувствуешь, что делаешь что-то плохое.
Притом сложно всегда вести себя одинаково и занимать идентичную позицию. Например, когда приходишь вести философию для математиков, не ждешь максимального вовлечения в твой предмет. Студенты берут, что могут, а ты готов давать и будто не можешь настаивать: они осваивают другую профессию, ты не отвечаешь за них как профессионал за будущего профессионала. Поэтому ты должен быть более мягким и лояльным. Самодурство вести себя по-другому, как мне кажется.
Но во время преподавания в Смольном [факультет свободных искусств и наук СПбГУ – прим. «Пилигрим»], кажется, я была известна как достаточно суровый преподаватель. Потому что у меня есть определенные представления о высокой планке в профессии: если человек осваивает профессию, он должен полноценно выкладываться в процессе. И работая с людьми, чье дело как-нибудь связано с кино, я ожидала именно такого подхода. Не встречая его, достаточно прямо и подчас строго могла реагировать на недостаточную собранность. То есть я не совсем попадаю в категорию «милых» преподавателей.
– Ты преподаешь, ведешь канал, у тебя есть печатные публикации и не так давно вышла книга [«Опыт киноглаза. Исследование кинематографической автономии» – прим. «Пилигрим»] – чем ты могла бы заняться еще?
– Это хороший вопрос. Про него думала много, и продолжаю думать периодически. Я человек в этом смысле абсолютно ненасытный, момент удовлетворения очень короток. Произошло что-то важное, и я могу на этом подъеме какое-то время просуществовать. Например, сейчас: вышла книжка, я вижу отклик, читаю отзывы о ней, получаю поздравления. Но точно знаю, что этот подъем закончится очень быстро, и я снова начну испытывать недостаток самореализации. Мне всегда хочется получать подтверждение своего профессионального статуса не со стороны, а через создание. Поэтому большую часть времени недостаточно того, что получается.
Я писала про Майкла Уайта, создателя «Белого лотоса» [3]. В этом тексте есть фрагмент из интервью, где он как раз рассуждал о людях, все время живущих в состоянии подобной неудовлетворенности, будто наркотической зависимости, от которой не можешь избавиться. Он говорил о людях из Голливуда, владеющих большими деньгами и символическим капиталом, вроде бы очень успешных, но если в них покопаться, если с ними искренне поговорить, то за фасадом обнаруживаются люди с постоянным внутренним беспокойством по поводу себя. Я подумала: да, я именно такой человек.
Но мне нравится заниматься глобальными проектами: когда долго над чем-то работаешь и потом это что-то получается. Когда пишешь текст не за один день, а месяц над ним работаешь, или несколько месяцев. К счастью, могу себе позволить такой подход, потому что не живу за счет публикаций. И в этом плане я просто стала бы дальше двигаться по этой траектории – за первой книгой могла бы последовать другая, или большой исследовательский проект. Никакого принципиально нового направления не воображаю, но новые достижения и проекты внутри уже намеченного пути – это да, это то, что мне точно нужно.
Примечания:
[1] Дарина вспоминает интервью, которое у Романа Волобуева взял Константин Шавловский.
[2] Лекция «Кино и его критика: наука нелюбви» была прочитала Евгением Майзелем в фонде «Кинора». Алгоритм метакритической теории был позже представлен в его канале.
[3] Речь о тексте для «Кинопоиска» «Деньги, секс и (без)духовность: как Майк Уайт воспел чудаков и придумал "Белый лотос"».