«И куда мы теперь?»: ливанское кино и границы допустимого

В Ливане цензурой занимается в основном Служба общей безопасности: именно она выдает разрешения на публичный показ фильмов и может потребовать внести в них изменения или вовсе запретить прокат. Правда, решения не всегда принимаются самостоятельно: мнение о фильме могут спросить у влиятельных политических фигур или в соответствующих религиозных институциях, например, Дар аль-Фатва (суннитский орган), Совете маронитских епископов, Совете шейхов друзской общины или Католическом медиацентре [1]. Так, в 2012 году после вмешательства последнего из фильма «Юбка макси» (Tannoura Maxi, реж. Джо Бу Ид) потребовали удалить сцены, которые посчитали оскорбительными для христианства.

Разрешение нужно не только на показ, но и на съемки фильма. При этом Служба общей безопасности может потребовать от режиссера дополнительные разрешения от других государственных и негосударственных структур – от армии и сил внутренней безопасности до местных властей, политических организаций и частных компаний.

В первом тексте из этого цикла о цензуре в национальных индустриях упоминалось, что в Иране существующие рамки дозволенного трактовать сложно, и часто режиссеры не могут предсказать, что именно подвергнется цензуре. Похожая ситуация сложилась и в Ливане, где формулировки о том, что кинопроизведение не должно «представлять какой-либо опасности или угрозы Ливану», затрагивать «чувствительные политические или военные вопросы» или провоцировать «конфликты между конфессиональными или политическими группами», можно интерпретировать достаточно широко. 

Широту этих интерпретаций (и, зачастую, их абсурдность) мы видим в ливанском мокьюментари веб-сериале Mamnou3! (2012, реж. Нина Нажжар), что значит «Запрещено» в переводе с арабского: группа кинематографистов приходит снимать будни отдела цензуры. Съемки проходят по инициативе начальника отдела, который хочет запечатлеть усердный труд его ведомства. В десяти сериях длиной по семь-десять минут сотрудники рассказывают, чем они занимаются и в чем смысл (или бессмысленность) их работы, обсуждают друг с другом, что нужно и не нужно запрещать, и разговаривают с посетителями, которые с тенью отчаяния в глазах пытаются получить разрешение, чтобы снимать или показывать свои работы.

Показывая непрозрачность и странность работы цензурного отдела, сериал касается и того, какую роль в принятии решений играют личные представления сотрудников о допустимом. Так, в одной из серий по настоянию самой строгой сотрудницы цензуре подвергаются голые попы героев фильма на обложках DVD-дисков – их закрашивают маркерами. Другая служащая, которую заставили эти обложки закрашивать, с сомнением говорит: «Ну не знаю, если бы я увидела закрашенную черным обложку, мне было бы даже любопытнее, и я бы ее купила», – но осекается под строгим взглядом своей коллеги и снова начинает рисовать черные кружочки. Сама же строгая сотрудница в разговоре со съемочной группой раздраженно отвечает на вопрос, который мы не слышим, но можем догадаться, о чем он: «Я работала младшей медсестрой и сбежала оттуда из-за этих зрелищ. Но они преследуют меня и здесь!» 

В другой серии, рассуждая о запретах, сценарист, который уже научился работать с отделом цензуры, рассказывает съемочной группе: «Мы научились находить баланс. Сексуализация может пройти, но тему ситуации в стране точно лучше не поднимать. А вот про курение травы можно хоть обшутиться, потому что эта тема цензуре не подлежит».

Действительно, границы допустимого в ливанском кинематографе зачастую шире, чем в других странах арабского мира, но политическая ситуация и межконфессиональные отношения остаются очень чувствительными темами для местной цензуры. В первую очередь это касается Гражданской войны (1975-1990), разговор о которой до сих пор остается болезненным для ливанского общества: это был многосторонний конфликт, в котором переплелось множество политических, конфессиональных и региональных противоречий. Безусловно, ливанское кино о тех событиях существует – как документальные, так и игровые фильмы появлялись и непосредственно в годы конфликта, и уже после его окончания, но их прокат нередко сопровождался цензурными вмешательствами. Например, в 1999 году из фильма Ранды Шахаль Саббаг «Цивилизованные» (Al Mutahaddirat), цензоры потребовали вырезать почти 50 минут – около половины всей картины. Своим фильмом постановщица хотела поднять тему ответственности всех ливанцев за события гражданского конфликта: «Это была наша война, и мы не должны изображать из себя невинных». Однако ее стремление говорить об этом не встретило поддержки и понимания: чиновники посчитали, что ее фильм создает плохой образ страны за ее пределами, оскорбляет и христианство, и ислам, а также использует чрезмерно грубую лексику. 

При этом предметом осмысления в ливанском кино становится не только сама война, но и стремление о ней не говорить. 

Заголовок этой статьи – «И куда мы теперь?» – отсылает к одноименному фильму (Et maintenant on va où?, 2011) Надин Лабаки, действие которого разворачивается в безымянной ливанской деревне, где бок о бок живут христиане и мусульмане. Мост, ведущий в деревню, разрушили во время одного из витков Гражданской войны, и пока его не починили, деревня остается отрезанной от внешнего мира. Пытаясь предотвратить разжигание межрелигиозных распрей и сохранить в деревне мир, местные женщины избавляются от немногих еще доступных источников новостей о событиях за пределами деревни. Так, после сводки об очередном вооруженном столкновении они ломают радио в кафе, а потом, опасаясь, что их мужья, братья и сыновья насмотрятся выпусков про боевые действия, и мирной жизни придет конец, выводят из строя единственный в деревне работающий телевизор.

Фильм вообще-то не делает акцента на теме цензуры, но сюжет с попытками скрыть упоминания о межконфессиональных противоречиях очень напоминает действия ливанских властей, которые нередко исходят из логики замалчивания.

В то же время замалчивание – не единственное, что мешает открытому публичному разговору о сложных вещах. В феврале этого года я ездила в Бейрут на симпозиум The Multiple Lives of Images, в котором участвовали режиссеры, кинокураторы и документалисты, работающие с визуальными архивами в арабском мире. Рабочим языком мероприятия был арабский, что вообще-то кажется абсолютно логичным: с одной стороны, к этому располагает сама тема, а с другой – почти все участники были носителями (в основном ливанцы и египтяне).

Но многие из них учатся или работают в западных институциях, поэтому их основной рабочий язык – английский или французский, и во время дискуссии они то и дело съезжали с арабского, иногда смущались и просили подсказать арабский аналог того или иного термина. Так, например, несколько минут весь зал обсуждал, как сказать на арабском «агентность».

Но даже если исследователи живут и работают в арабской стране, о каких-то темах говорить на местном языке может быть сложно или, как минимум, непривычно. Так, один из выступающих сказал в начале своей панели, что впервые в жизни обсуждает тему архивных практик на конференции на арабском – на вид ему было, наверно, уже около 50. 

Это, конечно, не цензура в прямом смысле – никто не налагает никаких официальных запретов, однако получается довольно парадоксальная ситуация: люди снимают кино о своей стране, работают с ее историей, наследием и памятью, но говорить об этом на родном языке им бывает сложнее, чем на английском или французском. Влияет ли язык, на котором происходит обсуждение и осмысление важных для человека тем, на его киноязык? И если да, то как? У меня здесь нет однозначного ответа, хотя подумать об этом интересно.

Еще одна проблема, в широком смысле связанная с работой государственных институций, но не зависящая напрямую от решения цензоров, – это технический аспект. Даже если фильм прошел официальную проверку, остается риск, что люди его не увидят: в Ливане довольно медленный и дорогой интернет, и часто отключается электричество. Последнее, кстати, тоже высмеивается в Mamnou3!: когда сотрудники отдела цензуры садятся смотреть фильм, снятый о них самих, выключается свет, и просмотр прерывается. В сериале через несколько секунд он возвращается, но в реальности периоды отключения электроэнергии могут затягиваться на несколько часов.

При этом важно заметить, что местные  кинопроекты стараются адаптироваться к доступной инфраструктуре. Например, Жад Аби Халиль, возглавляющий известную в арабской киносреде стриминговую платформу Aflamuna – с арабского «Наши фильмы», – рассказывая о стремлении проекта сделать местное кино доступнее для ливанского зрителя, упоминает ряд технических решений, которые позволяют смотреть фильмы на их платформе даже при плохом интернет-соединении [3].

Возвращаясь же непосредственно к цензуре, очень хочется проговорить еще вот что: я садилась за этот текст с большой осторожностью – опасалась воспроизвести тезис, согласно которому в несчастных арабских странах все контролирует государство и совсем нет свободы слова. Безусловно, ливанские режиссеры вынуждены преодолевать разные виды цензурных ограничений, но важно отметить, что кино подвергается цензуре не только внутри страны. Так, известная франко-ливанская журналистка и режиссер Жоселин Сааб неоднократно сталкивалась с цензурой во Франции, когда ее фильмы запрещали к трансляции или из работ вырезали целые отрывки. Так, короткий метр «Палестинские женщины» (Les Femmes palestiniennes, 1974) не допустили к показу из-за критики правых христиан в Ливане, а из ленты «Бейрут, мой город» (Beyrouth, ma ville, 1983) удалили сцены, посвященные отношению израильской армии к палестинским заключенным.

На последней странице своего комикса Гади Гусн пишет: 

«Цензура – чувствительная тема во всем мире. <...> В Ливане – и в любой другой стране – вопрос в том, каких норм общество хочет держаться. Но на кону всегда лежит способность бросить вызов этим нормам, подвергнуть их сомнению и не принимать их как непреложный закон».

Фильм Лабаки «И куда мы теперь?» заканчивается сценой прощания с одним из героев. Женщины деревни несколько дней скрывали его гибель, опасаясь эскалации конфликта, но вот похоронная процессия движется к кладбищу, разделенному на христианскую и мусульманскую части. «И куда мы теперь?» – в растерянности говорит персонаж, и кажется, он спрашивает не только о том, в какой части кладбища похоронить погибшего, но и «каких норм общество хочет держаться» и готово ли оно «подвергнуть их сомнению».

Примечания: 
[1] Saghieh N., Saghieh R., Geagea N. Censorship in Lebanon: Law and Practice. 2010. P. 112.
[2] О том, как ливанские режиссеры осмысляют Гражданскую войну, подробнее см., например, Khatib L. Lebanese Cinema: Imagining the Civil War and Beyond. 2008.
[3] Farine A. A New Online Cinema Audience? An interview on Aflamuna with Jad Abi Khalil // Cinema in the Arab World: New Histories, New Approaches. 2023.