Сила, которая появляется в ответ на отчаяние. Разговоры с Иваном Власовым

– Сколько лет тебе было?

– После второго курса… 20.

– Если конкретизировать, то получается фильм о закрытии единственный школы там, где людям больше нечем зарабатывать на свою жизнь, кроме занятия браконьерством. Можно сказать, что твои фильмы – разговоры о последствиях?

– Да. И фильм настроен не только на зрителя, но и на человека, который может принимать решения, который может одуматься после увиденного. Может не конкретно в этой ситуации, но в схожей – страна большая и подобных случаев много.

– Возникает ощущение, что этот посыл не слышат?

– Регулярно. 

– Но веришь, что все равно пробьешь стену? 

– Не знаю. Сложный вопрос. Единственное, что можно сказать, – «Краю» не дали прокатное удостоверение. И это было в 2021 году, когда время было более лояльное.

– Первая картина – место самого активного поиска. После нее ты сделал еще четыре фильма [«Дивный мир» (2023), «У ветра нет хвоста» (2024), «Стол» (2025), «Сон с буквой Ы» (2026) – прим. «Пилигрим»], проходишь свой путь, но что ты взял в будущее из найденного в работе над дебютом? 

– Из приемов – и это прослеживается во всех моих фильмах, кроме «Дивного мира», – портреты героев. Это дань уважения фотографии. Мы увидели жизнь человека в кино, а потом в конце сухо смотрим на застывшее изображение, но знаем весь его путь. Я использую это везде. 

– А от чего ушел?

– Со временем я ушел от музыки. На «Крае» был композитор. Но я понял, что регулировать темп мне хочется пластикой, а не ритмом музыки. И фильмы стали плотнее. 

– Фильм не получил прокатное удостоверение, и у тебя не было возможности показывать его часто. Но среди этих единичных показов был такой, где реакция зрителей запомнилась больше всего, по-настоящему тебя поддержала? 

– У нас был показ курсовых фильмов во ВГИКе. И люди в зрительном зале были очень рады и удивлены новым повествованием. Это локальная история с поиском формы. И мы могли себе позволить делать это. Время было другое, все было свободнее – в смысле и наших желаний. Еще не было ни ковида, ни другого, ни третьего. Все думали: мы пришли. Мы можем делать все, что хотим.

– Ты доволен тем, каким получился фильм?

– Это неважно. Надо всегда идти и делать новое, новое, новое. Вижу людей, вижу человека, хочу рассказать эту историю. Когда это желание возникает – все вопросы закрываются, и я иду.
 

– Твой следующий фильм, «Дивный мир», – был дипломной работой. Мы с тобой записывали большую беседу об этом в 2023 году, но интересно снова вернуться к нему спустя время. Почему ты решил делать эту картину, особенно в такое кипучее, сложное время – тогда в 2022 году?

– Ответственность документалиста проснулась. Сначала мы вместе с Маликой Мухаммеджан написали сценарий игровой картины, я хотел снимать игровой диплом. Но после 24 февраля стало ясно, о чем надо делать кино, в чем самому необходимо разобраться. Понять, как жить, и увидеть свое поколение в другом статусе.

– Были ли у тебя опасения по поводу этой истории?

– Главная проблема темы «Дивного мира» заключается в том, что так или иначе все сводится к пропаганде, и чтобы не скатиться на ту или иную политическую сторону, нужно подходить с искренней любовью к самому человеку, с пониманием, что жизнь дороже всего. 

Меня в этом фильме спасло простое и искреннее желание показать боль. Я был сконцентрирован на человеке и его роли в данных обстоятельствах, пытался понять цену его потерь через эхо боевых действий. Когда представляешь, что все твои друзья, с которыми общаешься, – все они могут умереть, ты сам можешь, и все легко может произойти в одну секунду… Вот этот страх я и пытался передать.

Мне стало интересно, какой он – человек моего возраста, моего поколения, который видел смерть. На протяжении девяти месяцев я наблюдал за Никитой [главный герой фильма «Дивный мир» – прим. «Пилигрим»], общался с ним. Пытался понять, что он чувствует. Он все это видел и при этом все время молчал.

– Как ты объясняешь его молчание? Кажется, это исторически общая реакция подобного опыта.

– Он молчит, потому что думает. Он понял, что вернулся и ничего не поменялось. Вообще ничего. А он без ноги теперь.

До съемок мы много общались, я неоднократно приезжал к Никите в госпиталь. Я понимал, что он пытается что-то решить внутри себя, но что именно? Понимал, что он ощущает травму, но не знает, в каком направлении двигаться дальше. Мне кажется, что Никита согласился на эти съемки, потому что сам хотел в себе разобраться. Когда тебе 19 лет и ты лежишь в палате шестой месяц в ожидании протеза, то мысли в голове пугающие… Очень страшные мысли. Чувствуешь, что никогда в жизни не будешь так смеяться, как смеялся до…

– Как ты познакомился с героем?

– Контакт я получил от Министерства труда и социальный защиты. Мы созвонились, много говорили, и Никита согласился на встречу. Я приехал в госпиталь, и он душевно принял меня. Мы разговаривали о том, что он видел там. В один момент Никита потянулся к своей ноге, чтобы почесать, – а ее нет. Тогда я понял, что все это как фантом. Ощутил силу образа. 
 

– Ты говорил, что провел с героем около девяти месяцев. Как он изменился в твоих глазах за время съемок?

– Я думаю, что за это время он состоялся. Понял, что хочет делать. Принял решение пойти в военкомат, чтобы отсеивать добровольцев. Он осознал, что видел смерть, что он – ее свидетель. И мы с ним ни разу об этом не говорили, хотя мне так хотелось. Но я понимал, что это разрушит документ. Понимал, что если Никита начнет об этом думать с моей прямой подачи, то это произойдет неорганично, не так, как должно быть в жизни.

– Было ли в твоих отношениях с героем ощущение конфликта? На той почве, что вы сверстники, земляки, но оказались в совсем разных положениях.

– Нет, вообще нет. Мы просто два парня, у всех своя судьба, у всех свой крест. 

У меня было желание разобраться в том, что произошло. У него было желание понять, что ему делать дальше. Мы были объединены одной целью, тем самым помогали друг другу.

Единственный конфликт случился в тот день, когда он сказал, что очень устал и больше не хочет сниматься. Он впал в депрессию. Я не снимал его продолжительное время, пытаясь обезвредить паузу, снимать хоть что-то другое, но это было невозможно. Притом важно понимать, что мне неинтересен фокус на депрессии, мне нужен фокус на выходе из депрессии. Только через два месяца Никита снова захотел со мной встретиться. Я приехал к нему как раз в тот момент, когда он брил голову, и снова начал снимать. 

На протяжении пяти лет обучения мастер пытался нам донести, что в безысходности времени и горе самой жизни нам нужна надежда. И надежда, которую может показывать кино, –  очень важна и нужна человеку. 

***

Основная часть этого разговора состоялась в 2023 году. После него мы смотрели «Дивный мир» в компании нашего старшего друга – Наума Ихильевича Клеймана. Некоторые из его замечаний к этому фильму мне кажутся крайне важными, поэтому без лишних слов и надуманных описаний привожу их следом:

Наум Клейман: Мне сначала казалось, что это портретирование определенного слоя нашего общества, но потом я начал понимать, что разговор про другое. Вся ситуация с потерянной ногой, футболом и танцами – про полноценность жизни как таковой. Фактически, жертвой ситуации является не человек, не его семья (они могут выйти из этой ситуации), а сама жизнь… 

Помимо всего прочего вы очень хорошо сняли. Мне очень важно, что вы сами снимали картину. Удивительным образом получилось слияние объективного и авторского, вне противопоставления. Здесь соблюдена дистанция и слияние с материалом. 

Для меня здесь просматриваются несколько очень важных цепей. Когда вы оказываетесь за столом – это бытовой уровень, потом он сменяется спортивными сценами – уровнем полноты жизни, потом, когда вы оказываетесь в церкви на крестинах, становится понятно, что разговор идет не об этом, а о мире, о законах. 

Иван Власов: Когда люди пытаются определить фильм в соответствии с какой-то из сторон, я понимаю, что они не увидели самого главного – человека. В Никите есть сила. Такая невероятная сила, которую я не ожидал увидеть. Он принял свою утрату.

Н. К.: Конечно, это не ранение в ногу только. Этот фильм надо будет показывать по обе стороны. Когда люди занимают политическую позицию, они теряют человеческое положение. 

В этой картине есть главное качество, которое должно быть у искусства. Когда есть истинные ценности, а все мимолетные коллизии, служащие моменту, обретают периферийное значение. Здесь в центре другое.

И. В.: Да, в этом плане я особенно благодарен мастеру. На нашу мастерскую свалилось два времени: и ковид, и нынешнее. Его человечность, то, что он говорил на мастерстве, очень многим помогли раскрыть душу. Помогли понять, что из себя представляет человек и какой ценой постигается сама жизнь. 

Н. К.: Тут главное – эти жизненные силы противостояния и возможность не сломаться, не потерять человеческую природу. В этом парне обнаружилась не только сила преодолеть ранение, но и сила сохранить нормальное отношение к жизни как таковое. Здесь отношения с родителями, с дедом, с детьми, с собакой, с мячом. Как он гоняет мяч и говорит, что не может рассчитать силу удара.

И. В.: Это самая важная фраза фильма, как мне кажется…

Н. К.: Я вздрогнул в этот момент. Это главное, что может сделать кино. Ловить и сохранять такие моменты. И вы их поймали.