Розовый цветок: хроника одного лета
Городу Т.
Этим летом я поехала в отпуск в город, с которым мы не совпали. Там было очень жарко, и жара, как белые в шахматах, каждый день ходила первой – расставляла все по местам еще до того, как я успевала сделать или даже продумать свой ход. Я много думала о кино в душных пространствах, но мало его смотрела. Все было смазано, вязко, немного в расфокусе, как будто кто-то специально сбил резкость у сезона, чтобы лето ступало неповоротливее и длилось дольше.
Второй человек, с которым я заговорила в городе, пригласил меня в кино на показ фильма Клер Дени «Высшее общество» (High Life, 2018). На показ я не попала, но в один из первых вечеров мне захотелось наконец добраться до фильма «Звезды в полдень» (Stars at Noon, 2022). Просмотр в горячей постели был измождающим – я будто оказалась в Никарагуа, как и герои фильма, тоже мечтая сбежать из чужой страны домой. История о журналистке Триш и бизнесмене Дэниэле, таинственных фигурах, пробирающихся сквозь политические тропики, не показалась мне чужой, хотя многие друзья забукали фильм. Он разворачивался неспешно и еле-еле раскачивался – каждый день в городе Т. вел себя так же, изнуряя самоуверенностью и разыгрывая партитуру жары до последней ноты. В моих джунглях не шла революция, у меня не отбирали паспорт, и я могла покинуть город в любой момент, однако пространство изо всех сил не позволяло мне расслабиться.
Однажды город поразил блэкаут и оставил всех без света на несколько часов. Выключение застало меня готовящейся ко сну с телефоном в руке, на котором было 18% заряда. Я выглянула из окна и увидела мрачный город – он выглядел на несколько часов темнее, чем был три минуты назад. Вдалеке светилась вывеска отеля. Мне все еще казалось, что я в Никарагуа. Я с детским любопытством читала в новостях, как перестало работать метро, и весь мир города Т. замер. Я фантазировала, что никогда не выберусь из этого места.
***
Фильм «Летняя сказка» (Conte d'été, 1996) Эрика Ромера я посмотрела в начале лета, когда думала о грядущих теплых приключений с надеждой и предвкушением. Мне моментально захотелось показать его друзьям и перемыть косточки главному герою. Кино о молодом парне, который приезжает на отдых, где разворачивается ряд необязательных знакомств, стало иллюстрацией того самого лета, когда ты молод, свободен, неотесан и находишься в путешествии.
Меня забавляло и раздражало, что режиссер держал камеру на расстоянии вытянутой руки от собственного героя – ровно так, чтобы остаться неангажированным, не осудить и не дать ему сделать ход. Ромер намеренно не позволял юноше принять решение и томил его вместе со зрителем: камера скользила вслед за его нерешительностью, с той же ленью, с какой сам он перемещался между тремя женщинами. Кажется, режиссер любовался необязательностью жарких дней, в которых были невозможны какие-либо обещания.
Я узнавала в этом собственное лето – вокруг меня тоже витали иллюзии выбора, требуя решительности. Оттягивание оказалось моим единственным устойчивым сюжетом отпуска – я научилась ходить второй, «черными», оставляя человеку напротив пространство для изобретения сюжета. «Летняя сказка» – написанный простым карандашом, случайно оказавшимся в сумке, дневник ленивых летних дней, который постепенно превращался в зарисовку об утраченном времени, как и мой отпуск.
***
В городе Т. я жила в районе, где виднелись стеклянные высотки, которые пытались притворяться небесами. Они остро впивались в облака и серьезно смотрели на меня в любой точке моего аррондисмана. Наблюдая за ними, я начала думать о фильме «София-Антиполис» (Sophia Antipolis, 2018) Виржиля Вернье, где тоже есть место, придуманное на исходе веры в будущее. Это технопарк на Лазурном берегу. Там должны сбываться мечты, но вместо этого под обманчивым солнцем словно сорняки прорастают страх и отчаяние.
Вернье снимает это пространство на 16 мм, не давая место спецэффектам, будто честность киноматериала сама по себе способна заменить фантастику – игровое и неигровое здесь сталкиваются так плотно, что граница реальности и грез смешиваются в одну алхимическую жидкость. Технопарк «София-Антиполис» словно нарочно не приспособлен для людей и все же ими населен. Непрофессиональные актеры играют героев, которых сложно было бы выдумать: девушка уговаривает хирурга на срочную операцию, одинокая вдова вступает в секту, соседский патруль объезжает улицы по ночам, светя фонариками в пустоту, – от чего именно они охраняют город, так и остается неясным. Где-то за пределами кадра, а потом и внутри него, маячит история пропавшей молодой женщины, чье отсутствие оказывается тайным нервом всего фильма.
Мои стеклянные башни из города Т. не обещали угрозы так прямо, но смотрели на меня с той же серьезностью технопарка, уверенного, что будущее уже наступило – и, кажется, именно поэтому в нем так удобно тревожиться. Может быть, дело именно в этой самоуверенности. Капитализм давно научился строить пространства, которые выглядят, как будущее, – стройные, освещенные, безопасные, – но забыл вложить в них хоть какой-то ответ на вопрос, зачем в этом будущем оставаться человеком. Технопарк и мой аррондисман смотрели на меня одинаково, давая обещание, за которым ничего не стояло, кроме необходимости все время быть под наблюдением камер, патрулей или собственной не находящей покоя тревоги.
***
Мое тело в непривычную знойную погоду перестало быть просто телом – оно покрылось новым шоколадным цветом, словно временной татуировкой, стало липким, открытым, слишком чувствительным к чужим взглядам и прикосновениям. Сидеть на асфальте возле кофеен и ждать, пока спадет жара, слушать мелодию повсюду капающих кондиционеров стало моей единственной формой досуга первой половины суток. Свет менялся в течение дня медленнее, чем обычно: полуденный, слепящий, стирающий тени, оборачивался недружелюбными сумерками, которые никак не хотели заканчиваться. Холодные напитки нагревались быстрее, чем я успевала их выпить. Мой холодильник каждый день ломился от бутылок и банок с жидкостями, пытаясь совершить подвиг и хотя бы слегка охладить их.
Собачья жара погрузила меня в медленное вареное состояние, при котором концентрация была почти невозможной. Однако я часто зависала на лепестках розовых цветов, свисающих на стол модной кофейни 53-й волны. Созерцание, к которому я так истошно старалась прийти, стало возможным лишь при физических обездвиженности и обезвоженности.
У Юлиана Радльмайера в фильме «Тоска в Зангерхаузене» (Sehnsucht in Sangerhausen, 2025) жара становится поводом для странствия сквозь эпохи, а тоска по прошлому неотличима от тоски по настоящему. Разные широты и интонации, но одна и та же летняя логика странствий, рефлексий и грусти по чему-то далекому.
Увлечение маленькими вещами в фильме – про то же самое зависание, только растянутое на пару столетий сразу. Все начинается с юной служанки при дворе Новалиса, которая узнает о французской революции от заезжего фокусника и сбегает вместе с ним, угнав лошадей. Вскоре уже призраком она наблюдает за своей далекой правнучкой в современном Зангерхаузене – тоже официанткой, тоже мечтающей о чем-то большем и тоже угоняющей – на этот раз машину. Радльмайер снимал фильм в реальном шахтерском городке, где родился и работал сам Новалис, поэт, придумавший голубой цветок как образ смутной тоски по неуловимому, недостижимому иному существованию. Только героини Радльмайера – не романтические поэты, а прекариат и мигрантки, для которых тоска оборачивается вопросом почти политическим: прежде чем спрашивать о смысле жизни, нужно заплатить за квартиру и продлить вид на жительство. И все же они ищут свой голубой цветок – пусть иногда в сомнительных местах, как и я упрямо искала созерцания в ослепленных солнцем лепестках роз, вместо того чтобы просто признать, что жара выключила во мне способность искать что-то большее.
Лето обещает все и не дает ничего конкретного. Кажется, это единственный сезон, где безделье не порок, а догма. Летом время утрачивается так скоро и безвозвратно, что забываешь о пропаже. Я не помню финал фильма «Звезды в полдень», но надеюсь, что герои выбрались из страны. Я выбралась из города Т., так и не найдя своего голубого цветка – впрочем, кажется, я искала розовый.