Память и умолчание в российском независимом кино 2020-х
В 2020-е годы (отчасти вследствие усиления цензуры) в нарративе российского независимого кино более явно, чем в 2000-е или 2010-е, происходит сдвиг в сторону памяти. Режиссеры в своих немногословных кинорефлексиях либо напрямую обращаются к этой теме, выдвигая на передний план риторику покаяния, – например, как Тома Селиванова в фильме «Пепел и доломит» (2023), – либо менее очевидно затрагивают проблему обострившейся уязвимости последних лет, в том числе проблему нового потерянного поколения: здесь можно вспомнить «Картины дружеских связей» (2025) Софьи Райзман или «Перелетную птицу» (2025) Ивана Курбакова.
Для данной статьи мы сознательно уклонимся от пласта кинолент, где открыто анализируются сегодняшние события, либо трагические периоды советского и раннего постсоветского прошлого, и возьмем те примеры из российского независимого кино, где режиссеры пытаются говорить о 2020-х, прибегая к приему умолчания и темам индивидуальной и коллективной памяти.
I. Индивидуальная память и коллективный аффект
Обращение к опыту индивидуальной памяти заметно уже в медитативной работе 2020 года «Прощание» Генриха Игнатова. 45-минутный фильм, снятый на юге Италии – своего рода аудиовизуальная эпитафия, посвященная отцу режиссера (примечательно, что похожая в концептуальном и художественном плане работа Екатерины Селенкиной «Обходные пути» 2021 года также связана со смертью). Долгие планы пустынных улиц сменяются долгими планами пасторальных видов. В своем произведении Игнатов дистанцируется от знакомых российскому зрителю пейзажей, чтобы, пережив личную утрату, нащупать иные условия существования, изъятые из социального контекста.
Этот фильм действительно никак нельзя назвать социальным в привычном смысле. Режиссер скорее идет по проторенным тропам кинопоэзии Франко Пьяволи, упоминаемого Игнатовым среди источников вдохновения. В ленте Игнатова, как и в короткометражных фильмах итальянского режиссера, роль пейзажей и их акустические возможности оказываются важнее людей, которые наблюдают или блуждают, как тени, и служат лишь живым, но немым фоном. Однако именно молчание человека, обостряющее звучание природы, парадоксальным образом обращается у Игнатова к нам самим и против нашей воли открывает доступ к внутреннему диалогу.
В начале фильма мы видим контраст. Серию архивных фотографий открывает изображение руин дома, на ступенях которого рядом со своей матерью сидит мальчик. Это отец режиссера, который смотрит прямо в объектив камеры. Лишь затем демонстрируется прилизанная деревушка Италии без названия и точного местоположения, живущая своей неспешной жизнью. Таким образом чувство дома фактически утрачено с самого начала этой семейной истории. И фильм за фасадом медитативного погружения постоянно стремится напомнить о том, как обрести его заново среди фрагментов материальной реальности.
Обращение к образу отца, который отпечатывается в голове зрителя как визуально далекий от настоящего или недавнего прошлого, и сопоставление разных взглядов (отца, режиссера, возможно, зрителя), объединенных утратой, напрямую отсылают к теориям (пост)памяти и, более того, к наслоению разных типов памяти, которые так или иначе связаны с опытом собственной уязвимости, а глобально – с опытом травмы.
Центральный образ фильма – отец-мальчик – образ, который смотрит прямо на нас. Игнатов, в свою очередь, отметил аналогичную мысль, высказанную одной зрительницей «Прощания» о том, что этот фильм буквально «смотрит» на нее. В рамках визуальных исследований такой подход актуализирует лежащую на поверхности концепцию Ролана Барта об «укалывании» зрителя во время просмотра фотографий (для него самого, как известно, таким напрямую задевающим за живое изображением становится снимок его умершей матери [1]) и вместе с тем идею Жоржа Диди-Юбермана, согласно которой визуальный объект «тревожит» наше видение, и даже если он исчезает из поля зрения, то на самом деле еще присутствует в «повторяющемся образе своего возвращения» [2]. «Скорбь приводит мир в движение», – писал в связи с этим Пьер Федида [3]. Так и во взгляде мальчика с фотографии — мальчика, явно находящегося вдали от своей гибели, что делает опыт последней менее прямолинейным, а опыт жизни замедляет — предусмотрено мгновенное подключение зрителя к травматическому опыту, скрытому за кадром. Этот опыт «прощания» проживается. Визуальный объект (фотография отца) разделяет со зрителем диегетическое пространство и вызываемое им «тревожное» чувство. В усиление аффекта, помимо взгляда, вступает также звук. Именно он, чей источник постоянно скрыт от глаз зрителя или неразличим из-за темноты, подкрепляет память о визуальном образе: при демонстрации фотографии отца-мальчика и далее не раз слышны журчание воды и общий гул местности, однако вода в кадре ни разу не показывается, лишь запотевшее окно в одной из сцен.
Говоря об этом зрительском проживании, уместно вспомнить и о понятии «сообщество утраты». С его помощью Сергей Ушакин маркирует новый тип постсоветской самоорганизации – например, чеченские ветераны и комитет солдатских матерей, – сформированной вокруг объединяющей травмы, которую невозможно полностью забыть. Травма становится частью повседневности, и ее оказывается способным присвоить человек, лично не переживший [4].
Фильм «Прощание» уже названием манифестирует длящийся характер травмы, а не ее конец. Травму, как было уже отмечено, необходимо прожить, и именно проживание способно консолидировать зрителей. Ушакин в своей статье, ссылаясь на Джудит Батлер, отмечает, что преодоление травмы как раз означает распад сообщества [5]. Пока зритель проживает чужую утрату и находит внутри себя знакомый опыт или чувство собственной экзистенциальной уязвимости, он ментально объединяется с другими зрителями, проживающими аналогичное. Так формируется сообщество утраты, объединенное коллективным аффектом. В контексте кинематографа этот аффект, однако, возможен именно благодаря механизмам постпамяти.
Постпамять, согласно Марианне Хирш, не равна памяти, но приближается к ней [6] путем материального опосредования (литературы, фотографии, кино), тем самым связывая непосредственного участника травматического опыта с теми, кто этот опыт не переживал лично. Здесь важно подчеркнуть, что для Хирш частное, семейное свидетельство тесно связано с коллективным воображением благодаря своим универсальным сюжетам и мотивам, в том числе мотиву утраты [7]. В фильме Игнатова прижизненная фотография его ныне покойных родственников – яркий тому пример. Посторонний зритель, не связанный напрямую с обстоятельствами смерти, замечая семейное изображение с людьми, которых уже нет в живых, подключается к частной трагедии на эмоциональном уровне, потому что находит в ней конвенциональный мотив лишения. Горизонтальную эмоциональную связь между частным, семейным свидетельством и зрителем устанавливает и поддерживает конкретная – «аффилиативная» – постпамять [8]: именно она через материальные носители индивидуальной памяти позволяет присвоить чужое прошлое. Не менее значимой, но не столь четко прослеживаемой, оказывается здесь и культурная память, которая обретает свое слабое воплощение в результате деприватизации частного фотоархива (в работе Игнатова культурная память создает «архивный» эффект: частный фотоматериал представлен как след ушедшего времени без четкой датировки, что сближает его с абстрактными образами исторического прошлого).
Так в «Прощании» просматриваются три типа памяти (индивидуальная, культурная и постпамять), которые наслаиваются друг на друга, образуя тем самым многослойность времен. В этом наслоении слабо проглядывается будущее, но переплетающиеся между собой прошлое и настоящее устроены следующим образом: автор «Прощания» бросает взгляд на прошлое из неопределенного настоящего. Сам Игнатов подчеркивает в одном из интервью, что звуковой ряд в «Прощании» акцентирует «призрачность настоящего и тревогу прошедшего». И этот аффект становится ключевым в его работе.
II. Коллективная (коммуникативная/культурная) память
Постепенно этот намеченный мемориальный поворот с упором на многослойность времен в российском независимом кино все больше распространяется на коллективную память, то робко обретая голос для полу- или мета-высказывания (например, «Начальник отряда» (2021) Никиты Ефимова), то лишь пунктирно намечая сложившуюся среду, которая долго оставалась на периферии аналитического восприятия («Конференция» (2020) Ивана Твердовского). Далее в тексте, чтобы не говорить про абстрактную коллективную память, которая на концептуальном уровне постоянно трансформируется в социуме, мы будем ссылаться на традиционную классификацию коллективной памяти на коммуникативную и культурную по Яну Ассману. Он пишет, что коммуникативная память как форма коллективной охватывает события недавнего прошлого, и возникающие в повседневности воспоминания разделяются, как правило, одним-двумя поколениями за счет объективной знаковой системы языка (обосновывающие воспоминания) и непосредственного опыта общения (биографические воспоминания) [9]. Культурная память связана с закрепленными в прошлом моментами [10], доведенными до сакрализации (например, в виде государственных праздников). Поэтому Ассман резюмирует, что коллективная память не только воссоздает прошлое, но и отвечает за «переживание настоящего и будущего» [11].
Более отчетливо обращение к коллективной памяти зрителя через коммуникативную стратегию просматривается в документальном роуд-муви «Куда мы едем?» (2021), снятом в течение одного 2020 года в московском метро. Это рефлексивное часовое наблюдение Руслана Федотова за жизнью пассажиров, которое по мере развития действия обретает остросоциальные контуры. Преодолевая полумрак подземных тоннелей и переходов, Федотов запечатлевает приметы культурной памяти – российские праздники и памятные даты – в условиях ношения масок, усиления полиции и других социальных явлений, принадлежащих коммуникативной памяти.
События, которые демонстрируются в фильме, легко узнаваемы зрителем, потому что он сам пережил пандемию, они для него – «живое свидетельство». Но зритель не просто проживает опыт недавнего прошлого, он открывает для себя более интимную связь с теми, кто запечатлен на камеру. Эта попытка выстроить более чуткий диалог со зрителем достигается Федотовым при помощи заснятых взглядов: в его документальном портрете много растерянных лиц. Растерянность можно встретить в лице мальчика, поймавшего взглядом камеру и наблюдающего за учительницей, которая резко одергивает и ругает другого ученика, схватившего ее за локоть в набитом вагоне; в грустном лице пожилой женщины, которая натирает статую петуха на «Площади Революции» и смотрит на нее, как на спасителя от всех бед; наконец, в лицах людей, наблюдающих за разными бесчинствами и противозаконными демонстрациями. Финальный выезд из темного тоннеля на свет для кого-то оказывается болезненным и вряд ли оставляет равнодушным.
В фильме «Куда мы едем» темпоральная структура охватывает три категории времени, каждая из которых раскрывается по-разному. События условного настоящего, актуального для момента их фиксации на камеру, обращены в то же время в прошлое, когда пассажиры метро разглядывают его монументы или по залам проходит шествие «Бессмертного полка». Будущее заявлено в названии фильма и прослеживается в самом мотиве движения: пассажиры направляются к нему на протяжении всего фильма. Примечательно, что время у Федотова представлено через сезоны – оно движется из зимы в осень и обрывается в неизвестности, которая как раз подразумевает под собой будущее. Как пишет Алейда Ассман, «будущее памяти зависит от наших способов репрезентации в настоящем» [12], и режиссер явно стремится бросить на это будущее взгляд.
Отметим на примере двух фильмов еще две особенности коллективной памяти в российском независимом кино 2020-х. Первый из них – «Волнами» (2022) Сергея Кальварского, который пересекается с фильмом Игнатова в конструировании нарратива с помощью звука, но повествует о более глобальных событиях, ставших коллективной травмой. Второй – «Картины дружеских связей» (2025) Софьи Райзман об усталости и светлой грусти 30-летних, объединенных современными реалиями, внутренней и внешней неустроенностью.
Главные герои фильма Кальварского — звукооператоры, которые отправляются в Забайкалье записывать шумы для фильма про ГУЛАГ. Постепенно историческая травма все больше вырабатывает в зрительском восприятии определенный мемориальный фокус – фокус культурной памяти. Достигается это во многом именно благодаря «звуковым атмосферам» – вою ветра, шуму дождя, шелесту листьев. Особенным источником звучания становится рында: при очередной записи природных шумов в Мраморном ущелье молодой звукооператор Иван ударяет в подобие самодельного колокола, и в этот момент приходит многослойное звучание прошлого века, состоящее из неразборчивых обрывков радиоголосов и советских песен, которые прорываются сквозь воображаемый стук колес мчащегося поезда. Это попытка если не институционализировать память художественным способом, то по крайней мере пробудить ее и придать ей очертания, вписав в трагический контекст XX века.
История фильма, как и сама история, не ограничивается пробудившейся памятью о репрессированных и ГУЛАГе. Ближе к финалу возникает отсылка к затоплению деревень, вызванному строительством Братской ГЭС, и последующему переселению – Иван вспоминает, как его бабушка плохо пережила эвакуацию, и опускает голову в воду Ангары, где видит призрачные поселения. Их образ также сопровождается звучанием из прошлого – далеким распевом, который всплывает со дна на поверхность и разносится уже до конца фильма в форме эпического стиха. Звук становится тем очищающим медиумом, который направляет нас не просто к попытке отрефлексировать тяжелейший пласт прошлого, но и к попытке поразмыслить о будущем. Другими словами, погружение в воображаемые звуки прошлого воспринимается как способ прожить вытесненную коллективную боль.
Артур Нил в своей программной работе National Trauma and Collective Memory писал: «Отклонить или проигнорировать травматический опыт – неразумный выбор» [13]. Вытеснение подобного травматического опыта неизбежно ведет к саморазрушению. Исследователь сенсорной истории Марк Смит, в свою очередь, подчеркивал, что в звуках тишины можно обнаружить поворотные моменты в социальной структуре [14]. Тишина, в отличие от шума, обращена скорее к прошлому, чем к настоящему, она актуализирует в нем голоса угнетенных групп, поэтому важно иметь навык «активного слушания», чтобы однажды услышать долго замалчиваемое. Идеи о социальном измерении звука дополняет концепция «непроизвольного воспоминания» (involuntary remembering) Бена Андерсона. Андерсон рассматривает это понятие как след виртуального прошлого, воздействующий на субъекта через пространственную среду [15]. Его звучание таким образом активирует мощный импульс коллективного прошлого, где настоящее становится второстепенным.
Наконец, кроме звука в фильме Кальварского на восприятие времени влияет и изображение. Монохромное, оно доминирует в этой киноленте, но в один момент уступает место цветному, когда Иван поднимается на колокольню и смотрит с нее на окрестности. Предположительно, такое художественное решение кратковременно возвращает героев в настоящее, дает ощущение своего присутствия, чтобы они не потерялись окончательно среди «волн» исторической памяти. Филипп Шмерхайм отмечает, что сочетание цвета с черно-белым изображением напрямую отсылает к гаптическому опыту просмотра. Если цвет подключает все органы чувств у современного зрителя во время просмотра, отвечая тем самым за его максимальное вовлечение в происходящее на экране, то черно-белое кино, напротив, провоцирует аналитический, отстраненный способ восприятия, уменьшающий возможности телесного впечатления [16].
В «Картинах дружеских связей» коллективная память строится прежде всего вокруг прошлого и настоящего и уже затем неопределенного, едва обозначенного будущего главных героев. Райзман использует важную стилистическую деталь: прошлое она показывает в цвете, а настоящее – монохромным. Такая тоска по прошлому, в особенности по времени, эстетически напоминающему оттепельное кино 1960-х (особенно знаменитые киноленты Марлена Хуциева с многозначительным молчанием его героев), созвучна понятию «анемоя». В «Словаре неясных печалей» Джон Кениг определяет «анемою» как чувство ностальгии по времени, в котором никогда не жил. Это чувство свойственно в первую очередь поколению зумеров, но, как показывает фильм Райзман, распространилось и на миллениалов. Но «Картины дружеских связей» – это также «ностальгия по настоящему» (выражаясь словами Вознесенского, на которые ссылается сама Райзман).
Помимо игр с узнаваемой эстетикой и ностальгией, постановщица визуальным решением создает также дополнительный уровень восприятия настоящего времени. Как ранее отмечалось, черно-белое изображение включает отстраненную аналитическую оптику (такое утверждение, разумеется, применимо далеко не ко всем лентам), но здесь оно, напротив, стремится обратиться к зрителю напрямую и утешить его. Парадоксальным образом меланхолическая интонация кадра смешивается с его материальным наполнением: показательна, например, сцена, где ученики по очереди целуют своего мастера, а поцелуи и объятия будто бы касаются самого зрителя. Благодаря романтизации оттепельного кино с его духом свободы и художественному использованию этого «романтического» образа ушедшего времени создается пространство, в котором герои, с одной стороны, оказываются уязвимыми перед перформативно реконструируемым прошлым и разбитым настоящим, а с другой – находят в этой темпоральной неопределенности место и для своей горькой радости, знакомой зрителям не понаслышке.
И все же фильм Райзман в первую очередь про коммуникативную память, нас нынешних и наши недавние воспоминания, а не про эфемерное стремление удержать образ более понятного времени (1960-е), потому что его атрибуты и реминисценции все равно преломляются в сегодняшнем дне. Будто бы в прямом соответствии с тезисами Яна Ассмана, память здесь связывает одно поколение, она живет в реальном и виртуальном общении, побуждая героев вспоминать о своих репетициях и первых ролях, романтических встречах. Персонажи Райзман буквально воспроизводят основное назначение коммуникативной памяти – передавать образы недавних событий при помощи постоянного социального взаимодействия, которое реализуется в модусе биографического воспоминания.
Светлана Бойм в известной книге «Будущее ностальгии» выделяет два типа ностальгии – реставрирующую и рефлексирующую. Если реставрирующая ностальгия стремится к возвращению «дома» и его реконструкции (под метафорой дома мы подразумеваем здесь условное настоящее), то рефлексирующая фокусируется на меланхолическом чувстве и «осознает свою собственную эфемерность». Бойм пишет: «В ее основе – двойное зрение, подобное фотографическому наложению прошлого и настоящего, повседневного и идеального». И герои «Картин дружеских связей» как раз предаются этой «рефлексирующей ностальгии» (Маша, например, вспоминает, как в ее доме появилась кошка, которая умирает в начале фильма, и как она влюбилась в Сашу) в условиях «ретротопии» – утопии, обращенной в прошлое.
Зигмунт Бауман развивает в своей книге идею Бойм, согласно которой многие из нас сегодня охвачены эпидемией ностальгии и стремятся к сообществу, обладающему коллективной памятью [17]. Для такой реакции он и вводит понятие «ретротопии», указывая на несколько факторов ее возникновения, среди которых исторические потрясения и ускорившиеся ритмы жизни, изменение цивилизованного порядка и атомизация общества. В таких условиях «ретротопия» пытается примирить безопасность со свободой [18]. Выход из сложившегося комплекса проблем Бауман видит как раз в способности человечества к диалогу, солидарности участия каждого во взаимодействии друг с другом (отсюда и стремление к юмору в разговорах, продемонстрированному в «Картинах дружеских связей», который скрашивает внутреннее одиночество каждого).
III. Цензура и умолчание
Другая сторона художественного осмысления 2020-х в России – цензура (о самих запретах в российском кино можно почитать в статье «Как в российском кино появилась цензура и о чем пока еще можно снимать» Ларисы Малюковой). Она стала не только тяжеловесной или попросту неудобной темой для кинематографической рефлексии, но и предметом сатиры. Так, например, в короткометражной ленте «Цензурократия» (2024) Никиты Миклушова пузыри-блюры, проникая в квартиру главных героев, искажают пространство вокруг: от сигарет до половых органов, не оставляя в конечном итоге ничего, кроме глаз героев, но и их зрение вскоре становится мутным. Как писал Жиль Делёз, «мы все находимся в стадии всеобщего кризиса всех пространств изоляции» [19]; общество, в котором мы оказались – это общество контроля. В «Цензурократии» этот кризис достигает абсолюта, и цензура начинает форматировать ландшафт даже приватного пространства.
В ранее упомянутом фильме Софьи Райзман надзор тоже становится неотъемлемой частью жизни героев. Внутри фильма он работает на уровне самоцензуры действующих лиц: разговоры, которые предполагают серьезное высказывание, намеренно переводятся в шутку (один из героев – Рустам – готовит к премьере спектакль «Чиполлино» и рассказывает о «схватке овощей и фруктов», а на доске висят стикеры «безмолвный бунт» и «народ под гнетом»). В то же время лента сталкивается с воздействием внешнего цензурного аппарата – проскальзывающая в разговорах обсценная лексика как естественная часть современной повседневности постоянно запикивается, и нужным словам вообще не хватает пространства для того, чтобы быть услышанными.
В картине Райзман в целом много недосказанности и умолчаний. Умолчание, в отличие от молчания, оказывается ключевым следствием самоцензуры – оно заменяет прямое высказывание там, где герои острее всего чувствуют свою уязвимость. Это проявляется, например, в разыгрываемой сценке, где Маша спрашивает Сашу о встрече, парень молчит в растерянности, а у девушки катятся слезы. Или под конец фильма, когда Маша провожает Сашу уже буквально, а тот вдруг возвращается, говоря то, что героиня, кажется, не ожидала услышать.
Но умолчание происходит и (что, кажется, более важным) путем «забалтывания» событий. Непреднамеренная стратегия такого поведения напоминает об идее «болтовни», про которую писал еще Сёрен Кьеркегор в контексте последствий Великой французской революции: энергию, сопровождающую переворот, заменяет инерционная рефлексия и разговоры ни о чем, неразличимость слов в общем (псевдо)речевом шуме [20]. Подобным образом конструируются диалоги и в фильме Райзман. Показательны сцены на кухне и в баре, когда 30-летние друзья разговаривают о мелочах, дурачатся и совсем не хотят говорить о своих личных проблемах.
Зритель здесь сталкивается не только с умолчанием, спровоцированным внешней и внутренней цензурой. В «Картинах дружеских связей» происходит поиск нового языка, на котором пытается говорить молодое поколение, столкнувшееся с серьезными социальными изменениями. В фильме есть по-своему соответствующая этому серия комических эпизодов, в которых Данила в разных состояниях (трезвом и легкого опьянения) пытается записать голосовое сообщение продюсеру и никак не может сформулировать мысль по поводу монтажа своей ленты.
Умолчание заметно и в фильме Ивана Курбакова «Перелетная птица». Фильм снимался в Грузии в сентябре 2022 года (начало мобилизации в России), о чем свидетельствуют начальные титры. О политической ситуации не говорится напрямую, однако герои фильма то и дело обсуждают за столом опыт миграции, эмоционально выражая свою неприкаянность. Они поют романсы вроде «Журавлей» и вспоминают время до переезда. Их предыстории лишь намечаются в разговорах, но совсем не показываются. Главная героиня – молодая актриса – часто провоцирует других к диалогу, но он не всегда получается. Застольные фразы строятся неуклюже: герои порой не знают, какую тему, которая не казалась бы болезненной для них, лучше обсудить, допуская тем самым неловкое молчание, особенно проявляющееся после выпитого алкоголя.
Длинный застольный диалог противопоставляется короткому эпизоду тянущегося (у)молчания среди руин во второй, лаконичной части этой постдокументальной зарисовки. Блуждание главной героини среди заброшенных здравниц грузинского курортного города Цхалтубо лишь подчеркивает общую недосказанность. На аудиальном уровне происходит резкий переход от оживленной беседы, в которую вплетаются звуки города, к отсутствию голоса и звукам природы. Ближе к финалу ленты героиня лежит на голой земле, прислушиваясь к тишине, а затем разыгрывает спектакль на пустой сцене, оживляя звучание призрачного места. После чего камера фиксирует крыло летящего самолета, и история обрывается финальными титрами, продолжая оставаться недоговоренной.
Это умолчание, показанное через контраст, призвано подчеркнуть внутренние состояния персонажей, в особенности главной героини, рефлексирующей не только на тему подвешенной современности, но и на тему собственного взросления в этом мире, опыт которого порой может быть не разделен (ее молодой человек – француз – отказывается посетить с ней Цхалтубо из-за работы). Зритель намеренно дезориентирован аудиовизуальной дисгармонией художественного пространства «Перелетной птицы» и таким образом ощущает ритм неопределенности вместе с героями картины.
О современности с помощью приема умолчания говорит и Рената Джало в фильме «На этой земле» (2024), но говорит совершенно неочевидным образом. Иносказательный разговор о 2020-х выстраивается путем обращения к XVIII веку. Намеренно выбранная историческая эпоха, которая угадывается лишь условно, оказывается пространством творческой свободы, где художественное высказывание о времени может быть безболезненно дополнено фантазиями.
В центре сюжета – история «летуна», беглого крестьянина, собравшего самодельные крылья. Он хочет подняться в небо, но попытки каждый раз оборачиваются провалом: суеверные жители деревни то бьют его, застав на крыше («чтоб не повадно было»), то поджигают изобретение, чтобы он не навлек очередную беду на деревню. Используя эзопов язык, Джало постоянно говорит о нашем собственном стремлении к свободе в консервативном обществе, где за попытками ее обретения наблюдают украдкой.
Мотив полета сталкивается с мотивом земли, неизменно тянущей обитателей деревни вниз – в мир, который не просто заставляет умалчивать о событиях, но запрещает даже видеть. Девушка – условно главная героиня фильма наравне с «летуном» – ходит смотреть на попытки подняться в небо, за что подвергается наказанию: ее запирают в погреб. Ей запрещают глядеть, даже когда она проводит время со своей больной сестрой-близнецом, и заставляют стоять лицом в угол, чтобы она не «пожрала» сестру еще больше.
Умолчание проступает не только вследствие запрета сельской общины на прямой взгляд и прямую речь («тихо» - говорят старухи, когда дело касается чего-то противоестественного для их уклада жизни), но буквально выступает художественным приемом всего фильма. Камера снимает крестьянский быт издалека, избегая крупных планов, иногда через дополнительные преграды (пряжу работающего ткацкого станка, забор, оконную раму), а разговоры в фильме неотчетливо звучат параллельно событиям, которые могут не показываться. В результате зритель вынужден достраивать историю самостоятельно на визуальном и аудиальном уровнях.
Формально умолчание связано и с внешней цензурой: Джало в интервью сетовала на невозможность использования мата, который казался ей необходимым для более правдоподобной передачи живой речи крестьян XVIII века. Запрет на прямое высказывание не только о настоящем, но и о прошлом погружает зрителя в притчевое пространство, где пунктирно вырисовываются извечные проблемы. Так умолчание – как естественная реакция на работу надзорного и ограничительного аппарата – в мемориальном повороте российского независимого кино 2020-х превращается в самостоятельный способ высказывания. С его помощью режиссеры говорят о современности как об открытом процессе – длящемся и уязвимом.
Примечания:
[1] Барт Р. Camera lucida. Комментарий к фотографии. 2021. С. 86-90.
[2] Диди-Юберман Ж. То, что мы видим, то, что смотрит на нас. 2001. C. 77.
[3] Fédida P. L’absence. 1978. P. 138.
[4] Ушакин С. Нам этой болью дышать // Травма: пункты. Сборник статей. 2009. С. 7.
[5] Там же. С. 25.
[6] Хирш М. Поколение постпамяти: Письмо и визуальная культура после Холокоста. 2021. С. 63.
[7] Там же. С. 69.
[8] Там же. С. 70.
[9] Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. 2004. С. 52, 54.
[10] Там же. С. 54.
[11] Там же. C. 43.
[12] Ассман А. Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая политика. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 312.
[13] Neal A. National Trauma and Collective Memory. 1998. P. 4.
[14] Smith M. Sensing the Past: Seeing, Hearing, Smelling, Tasting, and Touching in History. 2007. Pp. 50-51.
[15] Anderson B. Recorded music and practices of remembering // Social and Cultural Geography. 2004. Vol. 5. Pp. 3-20.
[16] Schmerheim P. From Psycho to Pleasantville: the role of color and black-and-white imagery for film experience // Color and the moving image: history, theory, aesthetics, archive. 2013. P. 114.
[17] Bauman Z. Retrotopia. 2017. Pp. 6-7.
[18] Ibid. P. 8.
[19] Делез Ж. Post scriptum к обществам контроля // Делез Ж. Переговоры. 2004. С. 227.
[20] Kierkegaard S. Two Ages: the Age of Revolution and the Present Age: a Literary Review. 1978. Pp. 74-75, 123.