«Найти два изолированных мира и посмотреть, как они проникают друг в друга». Интервью с Михаилом Богиным
4 апреля режиссеру Михаилу Богину исполняется 90 лет. Забытый герой оттепели, он эмигрировал из СССР в 1975 году. До своего отъезда он успел снять всего четыре фильма – «Двое», «Зося», «О любви» и «Ищу человека», – однако в них отразился уникальный взгляд на советскую действительность.
О том, с чего все началось и как складывалась история дипломного фильма, с режиссером поговорил куратор фонда «Кинора» Слава Шутов. 4 апреля к юбилею Михаила Богина он организует специальный показ фильма «Зося».
В 2024 году из США вернулся кинорежиссер Михаил Богин. Герой оттепели, упущенный из вида почти на половину века. Его творческая судьба – четыре фильма, снятых в период с 1965 по 1973 год, мастерская Льва Кулешова, признание Микеланджело Антониони, первая роль Лии Ахеджаковой и дебют Биби Андерсон в советском кино, работа ассистентом у Иосифа Хейфица и Андрея Москвина, длительная эмиграция, дружба с Иосифом Бродским и Владимиром Высоцким, включение в черный список с негласным запретом на творчество в США. Вск это началось с его вгиковского диплома «Двое» (1965) – короткометражного фильма о любви между флейтистом и актрисой жестового театра.
– Как вы начали свой путь в кино?
– Я учился в ЛПИ [Ленинградский политехнический институт имени М. И. Калинина – прим. «Пилигрим»], но всегда мечтал поступить во ВГИК. Чтобы не жалеть всю жизнь, я поехал туда и поступил.
Но, стоит сказать, что в Политехе у нас был замечательный самодеятельный театр. Там у нас был изумительный педагог – Людмила Владимировна Берглиф, ученица Сушкевича. И всему, что я умею в работе с актерами, я научился у нее. Работа с голосом, движение… кстати, она была замужем за Дружниковым.
– Поговорить с вами о вгиковской поре было бы крайне интересно, но я знаю, что вы пишете об этом отдельную книгу вместе с Андреем Хржановским и Али Хамраевым. Поэтому мне хотелось бы сразу перепрыгнуть к созданию вашего дипломного фильма.
– Да, я как и все мои коллеги оказался перед необходимостью делать диплом. Я написал комедийный сценарий «Влюбленный». Когда-то во ВГИКе я посмотрел «Зази в метро» Луи Маля. Это экранизация романа без знаков препинания, и он так и снимал! На меня это произвело сильное впечатление.
История такая. Тогда на улицах стояли автоматы с водой: кидаешь монету, автомат подает тебе стакан, берешь его, пьешь и ставишь обратно. Меня потрясало, что подавали целые тележки с водой, а было всего два-три стакана на автомат, очереди. Люди пили, можно сказать, из одного стакана, и на них была помада, отпечатки… И вот герой – затюканный человек, который всегда пил воду на ходу. Однажды автомат сломался, и техник вдруг подал ему стакан рукой. И вдруг у героя малость поехала крыша, перевернулся весь мир, и начался цирк! Я написал десять вариантов этого сценария и даже начал снимать, но было столько поправок, что продолжать стало просто невозможно. Поправки в комедии вообще немыслимы. Там ничего нельзя ломать, это зыбкий жанр.
В этом фильме у меня были любопытно проработаны характеры, персонажи… Был, например, Гена Ялович, он играл пьяного человека с листом стекла на голове. Он ходил по улице, било солнце в стекло, все играло, а он в любой момент мог завалиться. Но все боялись комедии, она была никому не нужна, потому что от нее одни неприятности.
– Повлияли ли, например, сценарии Шпаликова на этот замысел?
– Гена был моим товарищем, конечно, но это скорее эксцентрическая комедия. У него теплые, воздушные вещи, а это такая эксцентрика. Но картину закрыли, и к тому замыслу я уже не возвращался.
– И вашим дипломным фильмом стал «Двое». А как вы нашли историю для него?
– Я прочитал в газете, что в Москве открылся театр с глухонемыми актерами, Театр Мимики и Жеста. Я посмотрел спектакли и понял, что там много чего есть. В ту пору мы уже бредили Антониони, «Затмение», тема некоммуникабельности. Я понял, что могу найти два изолированных мира и посмотреть, как они проникают друг в друга. Я сочинил сценарий на 19 страниц.
– Кому вы показывали сценарий перед съемками? Кто были вашими авторитетами?
– Я показывал сценарий Хейфицу, я работал у него ассистентом на «Даме с собачкой». Туда мне помог попасть мой друг, легендарный человек – Володя Китайский.
– Владимир Китайский?
– Да, мы прожили в одной комнате в общежитии три года, и погиб он с моим чемоданчиком…
В общем, он через художника Исаака Каплана помог мне попасть на «Даму с собачкой». Там мне посчастливилось поработать и с Москвиным – от него я не отходил. У него была своя оптика, он сам себе делал линзы! Я учился у него композиции, и он доверял мне поправить кадр.
– Прошу прощения, что мы отходим от темы, но мне Китайский кажется очень важной личностью, и я думаю, что важно собирать о нем сведения. Но давайте вернемся к Хейфицу!
– Да, я написал о Володе, этот текст есть у Наума [Клеймана – прим. «Пилигрим»].
А Хейфиц сказал мне, что я поднял золотую монетку и добавил: «¡No pasarán!». Я наделся на то, что он поможет мне запуститься с картиной, ведь у него было свое творческое объединение, но в итоге ему не понравилось.
– А кто вам помог запуститься?
– Я очень надеялся на Хейфица, но не сложилось. Студия Горького отказала, из Мосфильма меня выгнали, но самое главное – просто Госкино не пропускало. Они не хотели глухонемых, прямо говорили о том, что это уродливо и роняет образ советского человека. На Мосфильме был худсовет, там были Александров, Рошаль. Озеров смеялся и сказал: «Счастливо живут цикады, оттого что их женщины молчат». Всем было просто смешно. Я не мог запустить картину в течении трех лет. Но я пробивал ее.
– И вам совсем никто не пытался помочь?
– Мои учителя, Рошаль и Геника, спасая меня, устроили по поводу сценария заседание на кафедре ВГИКа с присутствием Герасимова. Он поддержал сценарий, написал рекомендательное письмо. Но это не придало делу движений.
Я помню, как лежал дома, в комнате, за которую не платил по четыре-пять месяцев, меня уволили с Мосфильма. Тогда я решил, что мне нужно это письмо, – у меня еще оставался пропуск на студию. И я знал, что в 18:00 все уходят, открывают двери, все моют, чистят. И я приехал к этому времени, зашел в комнату редактора, знал, где моя папка. Вытащил ее, достал оттуда это письмо от Герасимова и ушел.
– В итоге вас запустила Рижская киностудия. Как вы попали туда?
– Я жил на четыре копейки в день, был молод, ходил пешком, в унтах. Было очень тяжело… В Риге я не был никогда. Но у меня были книги: «Тарусские страницы», Пастернак и так далее… Я жил на проспекте Мира, и тогда там был ресторан «Пекин». В углу был столик на двоих, и за ним я несколько раз продавал книги. На эти деньги поехал в Ригу и взял с собой то самое письмо от Герасимова. Переночевал на вокзале, приехал на студию. Там – никого. Зелено, чудно, птицы поют, и никого нет. Секретарша отвела меня к директору студии. Я показал письмо, рассказал ему о сценарии. Он предложил сразу же прочесть его. Дочитал. «Мы это будем делать», – сказал он, и я отключился.
– И спустя три года после окончания обучения вы наконец запускаете съемки своего диплома. Как они проходили?
– Мы снимали очень быстро. Это была ручная камера, улицы, никаких интерьеров. Группа была крохотная – три или четыре человека.
– Какая у фильма была судьба по окончанию съемок? Вам давали правки?
– Когда картину сделали, директора студии выгнали с формулировкой: «За то, что сделал фильм далекий от современной жизни республики».
Латышский худсовет дал мне несколько правок:
1) В одной сцене герой Вали Смирницкого покупает в ларьке газету, и «Правда» оказалась написана сверху вниз. Это надо было переснять.
2) В другой сцене мы снимали проход Вики Федоровой: она подходила к витрине с музыкальными инструментами, и мы снимали скрытой камерой. И там шел человек с палочкой – он оказался известным оперным певцом. Мне сказали, что нельзя снимать известного человека в таком состоянии. Это тоже пересняли.
Над картиной висел дамоклов меч, но внезапно в Латвию приехала делегация из Союза кинематографистов: Герасимов, Райзман, Санаев, много-много народа. Им показали фильм. Когда Герасимов увидел Вику Федорову, он крикнул: «Анни Жирардо!». Им так всем понравилось, что латыши перестали мучать правками – это меня спасло от ломки фильма. Но тем не менее дали вторую категорию [одна из прокатных категорий в СССР, которая ограничивала количество кинотеатров, маркируя фильм как «посредственный» – прим. «Пилигрим»].
– Что было с фильмом потом?
– Я снял фильм и оказался в долгах. Мы с женой бедствовали, снимали комнату напротив «Минска», я из окна мог видеть, как бегает Майя Плесецкая. И тут – звонок: «Немедленно к министру Романову! Вас срочно вызывает Романов». Я ничего не понимаю, у меня нет обуви – мои туфли развалились настолько, что в них невозможно ходить. И это июль, босиком нельзя, асфальт плавился, да и хиппи еще не было. И я пошел к Романову в зимних унтах, пришел к нему, он испуганно посмотрел. Помню наш диалог:
– Леонид Ильич Брежнев и Политбюро смотрели ваш фильм – седые политики плакали. А почему вы так одеты?
– У меня совсем нет денег, мне не заплатили за фильм.
– Как не заплатили?
– Мне дали вторую категорию.
И тут же правительственной телеграммой я получил первую категорию. И фильм попал на Московский кинофестиваль.
– И ведь он стал поворотной точкой для судьбы фильма?
– Да! Премьера «Двое» была во Дворце Съездов. Мы были в зале с Викой Федоровой. Была большая итальянская делегация: Антониони, Дзурлини, Клаудия Кардинале, другие прекрасные актеры. Зал потрясающе принял фильм, люди встали и были такие аплодисменты… 6000 человек.
И Антониони этот фильм так понравился, что он написал два письма в жюри в поддержку картины. На следующий день я получил две премии – ФИПРЕССИ и Золотой приз. Он был так рад за меня!
– 6000 зрителей на показе дипломного фильма?
– Да, фильм просто почему-то пустили перед «Солдатскими девками» Дзурлини, но это же Дворец Съездов!
Дальше фильм вышел, кажется, по всему миру. И показывали его во Франции в паре с Бунюэлем, например. У меня брал интервью Мишель Курно… Так странно, во время интервью он заламывал в кармане спички… И он написал очень острую статью о фестивале, я помню образы, которыми он описывал жюри фестиваля: Козинцев – старый крокодил, жаба – Герасимов, а между ними сидела Марина Влади, создавая группу «Сусанна и старцы». О фильме Курно написал, что это 37 минут настоящего кино.
Через несколько лет я догадался, почему произошел этот вызов к Романову. Я снял «Зосю» и после этого фильма мог делать вообще все, что хочу. И меня снова вызвал Романов, сказал, что меня высоко ценит Политбюро и мне собираются дать премию Ленинского комсомола. Но не дали. Зато мы с Юрой Клепиковым поехали в Швецию снимать «Тысячу паровозов для Ленина».
– А что это за проект?
– Это наш с Юрой сценарий. После Гражданской войны республика была на уровне краха. Не работал транспорт, были сломаны железнодорожные пути. На Украине была пшеница, в Москве не было хлеба, в Баку была нефть, а мы замерзали, был уголь, но паровозы не могли его перевозить. Смычка города с деревней распалась. И Ленин, сообразив, отдал все деньги золотого запаса профессору Ломоносову, специалисту по железнодорожному транспорту, чтобы восстановить работу, построить паровозы. Ломоносов восстановил, построил, но не вернулся. Он стал невозвращенцем. Но дело было в том, что его подвели: деньги переводили через валютные банки, доллар скакал, деньги потеряли, но он не был в этом виноват.
И мы с Клепиковым решил сделать фильм о Ломоносове, интеллигентном человеке, – показалось, что можно. Нас послали в Швецию на месяц. Вдруг зовут на какой-то прием. Мы с Юрой приходим туда, нас подводят к какому-то мужику, а он оказался сыном Брежнева, который был там замторгпредом. Он был с женой. Она посмотрела на меня и сказала: «А вы знаете, ведь мой муж влюблен в вашу актрису – Федорову». И тут я понял: он напел отцу, что сняли фильм «Двое», но его не выпускают на экраны. Потом я узнал, что Брежнев сказал Романову: «Почему вы скрываете от народа фильм "Двое"?» Из-за какой-то короткометражки у человека могла работа сгореть. Вот это я узнал спустя несколько лет.