Дайджест 20.11: По ту сторону изображения
Одно из главных what-ifs истории кино: в 1927 году Сергей Эйзенштейн задумал экранизировать «Капитал», да так, чтобы фильм не иллюстрировал книгу, а через монтаж производил ее понятия. В итоге остался еще один призрак Маркса, который почти столетие спустя попытались воплотить художники Фёдор Максимишин и Дарья Суслова («Сцены из „Капитала“», 2026). Однако эта реконструкция – без камеры, при помощи нейросетей, – тоже оказывается стиснута вопросами об иллюстративности и фантазме. Илья Верхоглядов рассказывает историю обоих проектов:
«В дневниковых заметках Эйзенштейн не просто сочинял новый фильм, а пытался придумать новый тип кино, который будет находиться „по ту сторону игрового и неигрового“, где вместо единого сюжета будет серия микроэпизодов, скрепленных непредсказуемой авторской мыслью. „Раньше кино снимало одну сцену со многих точек зрения, теперь монтирует одну точку зрения из многих действий“, – такую формулу нового кино выводит режиссер. Однако дальше сценарной заявки, поданной в Совкино, дело не продвинулось».
Однако если ИИ позволило сдвинуть образы с бумаги, это усилие оценили не все. Киновед Виктория Майзель пишет:
«Когда вы берете образ чулок („Капитал“) вы берете не эстетический образ, но образ с кастрированным контекстом, без которого невозможна никакая критика капитала. Является ли сегодня форма коллажа, так вдохновляющая модернистов 1920-х, по-прежнему актуальной в ее критической ипостаси? Разве в мире и так полном бессвязности, критика образа не требует совершенно иной, незнакомой грамматики?».
***
Насколько мы можем судить, Дэвид Линч не оставил замыслов на бумаге. Напротив, он снимал куда больше, чем умещалось в готовом произведении. И это открывает путь иного рода манипуляциям. Новое издание «Диких сердцем» (Wild at Heart, 1990) от Criterion включает более часа удаленных и расширенных сцен, о которых рассказывает звукорежиссер Дин Хёрли, много лет сотрудничавший с Линчем. Оказывается, у режиссера существовало целое пространство альтернативных фильмов, которые могли бы сложиться из тех же кадров. Сегодня, после смерти Линча, они позволяют мыслить новые конфигурации знакомых работ. Хотя вопрос остается: требует ли американский художник скорой реактуализации, если двухэтажная Америка так и стоит?
«В монтажном подходе к „Диким сердцем“ чувствовалось полное бесстрашие. Такое отношение отличало все работы Линча: он обращался к эксперименту как к оракулу, оставляя себе пространство для поисков фильма. Как говорил Данэм Райану: „Есть режиссеры, которые снимают фильм. Думаю, Стивен Спилберг – образцовый представитель этого подхода. А Дэвид Линч, Джордж Лукас, Фрэнсис Форд Коппола и Марти Скорсезе снимают вокруг фильма, а затем находят его в монтажной. Это огромная разница“. Решение Линча предоставить зрителям доступ к материалам, не вошедшим в окончательную версию, приоткрывает завесу над его собственным методом – непредсказуемым процессом творческих открытий. Неудивительно, что большинство удаленных сцен из „Диких сердцем“ довольно точно следуют роману Гиффорда: их исключение, по сути, лишь помогло Линчу придать фильму более отчетливый авторский голос».
***
А вот другой случай отношений режиссер_ки с бумагой: Джейн Шёнбрун написала 1600 страниц (объем подарочного издания «Капитала» на Ozon) сценария для трех сезонов сериала – но его так и не сняли. Первый сезон превратился в роман Public Access Afterworld. В нем переход американского телевидения с аналогового вещания на цифровое оборачивается исчезновением людей: по ту сторону помех обнаруживается другая реальность. Criterion, теперь не как издатель, но как издание, собирает отклики на литературный дебют режиссерки, а также вспоминает ее давешний разговор с Кристен Стюарт о мире, не дождавшемся экрана.
«Персонаж словно воплощает худший кошмар о моем прошлом „я“, а другая героиня – воображаемый идеал моего будущего».
***
Но что, если самое важное в фильме не было ни снято, ни даже написано, а изначально предназначалось для воображения зрителя? В большом интервью Лукашу Маньковскому Ли Чхан-дон, вернувшийся в кино с «Возможной любовью» (Ganeunghan sarang, 2026), рассуждает о природе кинематографического изображения. Если зритель привык, что кинематограф – это когда свет проливается на вещи, то как быть с существованием того, что остается за кадром?
«В литературе мы полагаемся на собственное воображение. Мы можем представить себе Петербург из „Преступления и наказания“ Достоевского, даже если никогда там не бывали. Следуя приглашению Достоевского, мы даем волю воображению и мысленно переносимся в этот русский город. Образ оживает в нашем сознании. Литературное произведение обретает завершенность благодаря читательскому видению, а величие писателя заключается в способности пробуждать воображение. Кино, напротив, словно бы показывает нам все. В момент проекции произведение предстает завершенным. Однако порой именно эта завершенность мешает нам увидеть нечто большее. То, как фильм рассказывает свою историю, может определять, что мы видим – и что готовы принять, даже не увидев. В этом смысле, даже когда история подходит к концу, зритель все еще может воспринимать фильм как открытое произведение».
***
Две недели назад умер режиссер, вся карьера которого – поиск будоражащего ответа на вопрос, показывать или нет. О Тинто Брассе написала Алиса Таёжная: текст прослеживает путь итальянца от авангардных экспериментов к эротическому кино, где тело существовало среди зеркал, занавесок, дверных проемов и прочих препятствий для взгляда, который, разумеется, раньше или позже добивался своего.
«Брасса интересует посредничество между человеком и его желаниями. Профессор хочет увидеть жену глазами другого мужчины, организует ситуации, в которых ее могут рассматривать, и постепенно обнаруживает зависимость от придуманного им же зрелища. Жена же осваивает роль женщины, за которой наблюдают, и получает возможность преобразовать внешнее любопытство в собственный опыт. Камера постоянно меняет положение относительно персонажей: пространство между ними и объективом заполняют предметы, отражения, двери и окна, благодаря которым интимная жизнь приобретает многослойную композицию».
***
«Здесь режиссер неожиданно предстает этаким русским Хичкоком, чутким к вуайеристской игре между возможностью видеть и быть увиденным. В начале фильма Глеб подглядывает за Галиной сквозь стекло: она стоит в темноте кухни и улыбается, читая сообщения на телефоне. По свету, исходящему от ее экрана, он понимает, что их брак под угрозой».
«Минотавр» (Minotaur, 2026) Андрея Звягинцева* добрался до международного проката. Джастин Чанг посмотрел фильм и обнаружил в нем то, что могло бы занять Тинто Брасса: стеклянные стены, взгляды через окно, чужие сообщения – только отношения контроля здесь несколько о другом.
Иначе (читать: точнее) о работе дистанции в «Минотавре» пишет Андрей Карташов. Звягинцев снимал фильм в Латвии и создал одновременно узнаваемую и условную Россию. Географическая подмена, а вернее, размытие реальности производит эффект остранения:
«...город N снят в Латвии, и иностранный, несведущий зритель этого, наверное, не считывает, но мы-то видим некое несоответствие, странный зазор. Его можно воспринять как загадку для зрителя и пытаться ее разгадать – Калининград? Тогда откуда и куда везут танки? Псков, Петрозаводск? Тогда откуда архитектура северного модерна? – но во всяком случае заведения без названий с вывесками типа „Парикмахерская“ и „Бар“ должны подсказать, что мы не вполне в реальном мире. Таким образом „Минотавр“ представляет собой некий синтез звягинцевской фильмографии – абстракции ранних „Возвращения“ и „Изгнания“ и социальной конкретики „Елены“, „Левиафана“ и „Нелюбви“. Настоящее, а не метафорическое изгнание – сопряженное к тому же с тяжелой болезнью, едва не убившей режиссера, – стало причиной его лучшего фильма, кристаллизовало его взгляд».
Цитата недели
При ярко выраженном интересе к женщинам как сексуальным объектам ККК [Кузьминский] скептически оценивал их способности к поэзии. […]. В общем, ККК и политкорректность – несовместимы.Поэт Иван Ахметьев
В новом номере «Неприкосновенного запаса» Клавдия Смола обращается к советскому андеграунду и его маскулинности и ставит вопрос: что, если эта неотъемлемая черта поведения часто являлась перформативной? Примером становится повседневность поэта Константина Кузьминского, задокументированная, например, в фильме Андрея Загданского «Константин и Мышь» (2006). С сексизмом соратники и свидетели чаще мирились, присовокупляли к портрету «иконоборца», превращали в неловкий анекдот, в конечном счете принимали – но не подвергали критическому осмыслению.
«В фильме слово предоставляется самому Кузьминскому, появляющемуся перед камерой в основном совершенно голым, а порой в разных костюмах – шамана, гуру, кавказца, – и его жене Эмме Кузьминской по кличке „Мышь“. В фильме, ставящем во главу угла перспективу уникальной личности Кузьминского, нет места критическому анализу его порой откровенно сексистских высказываний. Эмма выступает в фильме в функции няньки, медсестры, хозяйки и фотодокументатора перформансов любимого мужа. Из интервью с ней становится очевидным, что она ценит его безоговорочно и принимает вместе с его изменами, нищетой и запоями».
Уповая на чудо
Алексей Филиппов вглядывается в современный sci-fi и находит, что инопланетные формы жизни в нем приобретают мессианский характер. Означает ли это, что мы коллективно перестали верить в собственные силы?
«Понятно, что бесчисленные проблемы человечества хочется торопливо кому-нибудь делегировать. Сдаться на милость вселенского разума, уступить руль истории кому-то без сомнительного бэкграунда – на Земле попросту нет такой страны, культуры или социальной группы. Думается, что религиозное облегчение, маскирующееся под сай-фай, – очень яркая примета времени, когда тотальная усталость готова посоревноваться в бесконечности с глупостью и Вселенной».
***
Иное явление с небес предлагает подзабытый «Ангел Левин» (Angel Levine, 1970, реж. Ян Кадар), в котором «чешский сюрреализм встречается с грубым Новым Голливудом». Божественный положняк такой: на землю прибывает ангел на испытательном сроке – темнокожий еврей в исполнении Гарри Белофонте. Именно такого спасителя встречает портной Моррис Мишкин в этой причудливой нью-йоркской притче по рассказу Бернарда Маламуда. Эмили Роуз Аптер рассматривает фильм как свидетельство сложных отношений между еврейским и темнокожим населением Америки. Настоящее чудо здесь – признать в другом человека, чей опыт не совпадает с твоим собственным.
«Если вера и возникает, то не благодаря отказу от скептицизма, а благодаря принятию противоречий».
***
Джон Уинн написал оду Р. Г. Спрингстину, классику бэшных вестернов, чье кино напоминает: спасения нет – есть только искупление. Приводим этот короткий текст целиком.
«Вестерны Р. Г. Спрингстина часто рассказывают о людях, у которых жизнь не задалась: мужчинах, пропитанных алкоголем, озлобленных на весь свет, бредущих по жизни так, словно они уже мертвы. Но столь же часто эти фильмы оказываются христианскими притчами об искуплении – нехитрыми историями о том, как дурной человек становится хорошим.
В начале „Противостояния“ Берт (Чарльз Дрейк) спьяну затевает драку за покерным столом. В наказание его вместе со старым другом Крисом (Оди Мерфи) приковывают за шею к столбу посреди городка. Берта переполняют стыд и раскаяние. Он клянется: „Это в последний раз. Слышишь? Больше никакой выпивки и карт. Завтра, как нас отпустят, отправимся на север, найдем приличную работу. Ниже человеку уже не пасть“. Крис отвечает: „Да уж, придется постараться“.
Клятвы раскаявшегося – затертые слова пьяницы, который в сотый раз (и уж точно не в последний) обещает исправиться и начать новую жизнь, вызывая у окружающих лишь скептические усмешки. В финале Берту стреляют в спину, но он умирает, сохранив толику достоинства: только что ему удалось искупить свою вину в глазах друга.
В этих фильмах спасение заслуживают поступками, а прощение получают лишь за содеянное. Возможность искупления здесь неразрывно связана с протестантской верой в добрые дела и самопожертвование. При всем своем неприкрытом морализаторстве фильмы Спрингстина обнаруживают трансцендентное в имманентном, духовное – в материальном: божественное открывается человеку, когда тот решается действовать в земном мире, не предлагающем никаких ясных ориентиров. Так Спрингстин возвращал американцев к старой традиции, согласно которой искупление невозможно обрести нигде, кроме самого этого мира.
Свет проходит сквозь оконное стекло и падает на кувшин, из которого наливают молоко. Голливудский Вермеер».